Аннотация: Мальчик мечтает научиться играть на баяне. как его мечта осуществилась
Михаил Садовский
БАЯН
Памяти замечательного аккордеониста Бориса Тихонова
Сегодня выдался пустой печальный вечер без репетиций и концертов. Но початая бутылка на столе ничего не означала - он и не собирался напиваться. Просто не любил такие вечера... трудно было удержаться от воспоминаний. Они просачивались неудержимо, как вода в пустую забытую у берега лодку, всплывшую по весеннему половодью, и ничего нельзя было поделать...
Вчерашний звонок почему-то никак не шёл из головы... приятель, которого уже сто лет не слышал, вдруг разыскал его и просил посмотреть мальчишку - мечтает, мол, научиться на аккордеоне... почему на аккордеоне? Кругом кассеты, дискотеки, шум и пыль цветная... а тут вдруг полузабытый инструмент такой... что за мальчишка?..
Он привиделся ему похожим на него самого, когда ему было лет восемь, сидящего летом в деревне у околицы на кривой жерди забора в стороне от танцующих на вытоптанном пятачке и не сводящего глаз с одноного гармониста в гимнастёрке дяди Пети. Тот играл лихо, растягивая меха сипатой гармошки, с налёта теряя целые куски мелодии и возвращаясь к ней корявыми суетливыми переборами... он тогда не понимал, почему от такой игры ему становилось не по себе - стискивало голову и хотелось заткнуть уши и бежать, чтоб не слышать этих звуков... а он часами сидит и никуда не уходит...
В городе они с матерью жили на окраине. Когда ему удавалось сэкономить десять копеек, он по любой погоде тащился пешком за три километра в кино. На дневные сеансы билет стоил как раз гривенник... когда ещё не кончалась картина, а все уже хлопали сиденьями, толпясь в проходах к выходу, он в темноте забирался под стулья в угол у стенки, пережидал, когда контролёры закроют плотно двери и уйдут из зала, а потом потихоньку снова просачивался в вестибюль. Выход был как раз возле буфета, в который непременно выстаивалась очередь. В ней легко было затеряться.
В это самое время, перед шестичасовым сеансом начинал играть оркестр!
Музыканты устраивались на сцене, раскладывали инструменты, расправляли на подставках ноты, потирая, грели озябшие руки и приглаживали волосы... Он, конечно, всех знал в лицо и понимал, что главный, тот, с аккордеоном. В чёрном костюме с красной бабочкой на толстой шее, пузатый мужчина, совсем не похожий на дядю Петю - настоящий артист, игравший так, что душа замирала!..
Потихоньку он подходил сбоку к краю сцены, приседал, чуть подогнув колени и упершись ими в переднюю стенку, клал руки и подбородок на её щелястый пол и замирал... так ему было всё видно и слышно: цокающие по перламутровым пуговкам-кнопочкам клавиатуры пальцы волшебника-аккордеониста, переливающиеся через край инструмента мягкие басы, широкая улыбка растягивающихся мехов...
Он замирал, улетал вместе с каждой мелодией, таял, навсегда растворялся в звуке и с трудом приходил в себя, когда оркестр умолкал...
Билитёрши скоро прижучили его, но он не вырывался, не удирал и ничего не просил, а только смотрел огорчённо и кусал губы...
"Сам что-ль играешь?" - спросила у него здоровая тётка, отрывавшая билеты. Он застеснялся, покраснел и только отрицательно покрутил головой...
Сразу после Победы вдруг появился их сосед по квартире. Долго недоуменно стоял в дверях своей пустой комнаты да так и не вошёл в неё, выслушав не обернувшись, все новости про свою переехавшую к другому жену и маленькую дочку. Потом просидел за их круглым столом под абажюром весь вечер, выпил бутылку водки и ушёл "до лучших времён", ни за что не согласившись хоть до утра остаться...
Оставил он им с матерью ключ от комнаты и ещё память о друге -трофейный инструмент - аккордеон в твёрдом футляре, оклееном чёрным в ёлочку дермантином. Один угол футляра был стёсан где-то в дороге, из-под обивки торчали гребёнкой фанерные занозинки, а поперёк был он стянут брезентовым солдатским ремнём просунутым под ручку, и жёлтая пряжка с потускневшей звездой приходилась как раз поверх блестящей застёжки.
Утром следующего дня перед уходом на работу мать взгромоздилась на стул и устроила трофей на высоком гардеробе, сдвинула его поглубже к задней стенке и набросила на него, чтоб не пылился, старую холстину...
С этого самого утра он ни на секунду не мог отвлечься и забыть, что у него в комнате на шкафу хранится такое сокровище. Инструмент представлялся ему таким, как у артиста в кинотеатре: с серо-коричневатой перламутровой грудью и кружевными розетками по бокам у клавиатуры и басов, с цокающими кнопочками и чуть выпуклыми, как у сахарных подушечек, квадратиками регистров сверху донизу по обеим сторонам.
Это было мучительное наслаждение: думать всё время о невиданном красавце баяне-аккордеоне, видеть его во сне и строить фантастические планы и придумывать истории, как они наконец встретятся...
Матери, конечно, он ничего не говорил. Она утром затемно уходила на свою фабрику и затемно возвращалась. Он был за хозяина: после школы наскоро корябал в тетрадке домашнее задание, отоваривал в магазине карточки и успевал сбегать в кино. Подметать пол и вытряхивать половики - тоже была его работа. Раньше он делал это нехотя и наспех, но с некоторых пор его ещё тянуло вытереть пыль, начиная с подоконника, заставленного цветочным горшками, потом зеркало, фотографии на стене... он сам чувствовал, что копирует движения матери, будто видел себя со стороны...
Встав на стул, он вытер квадратные стёклышки в дверцах гардероба, пытался дотянутся до верхнего края... он поднялся на цыпочках, но всё равно не достал и застыл в раздумье... потом спустился на пол, оглянулся и вдруг стал двигаться стремительно и уверенно: отвернул половик, подвинул стол вплотную к шкафу, поставил на него стул, вскарабкался на эту пирамиду и замер: перед ним под серой от пыли, тряпкой, тут, рядом, всего в полуметре лежала его мечта...
Всё, что происходило дальше он не мог ни вспомнить ни объяснить - кто-то точно и уверенно руководил его мускулами, руками, ногами, а он полушёпотом непрерывно повторял: "Только посмотрю - и поставлю на место! Только посмотрю - и поставлю на место!" Ноша оказалась более тяжёлой, чем он ожидал, и он чуть не рухнул вместе с ней со своей пирамиды прямо на пол.
Сердце колотилось так, что отдавалось в горле, а когда он расстегнул ремень, нажал кнопку застёжки, поднял крышку и осторожно потянул на себя бархатную бордовую накидку, оно вовсе замерло на миг, будто решало: стоит ли стучать дальше, потому что ничего более прекрасного всё равно в жизни увидеть не удастся... Этот перламутровый тёмно-красный красавец был неописуемо великолепен! И как же было представить, что вот сейчас, сейчас можно коснуться его кнопочек, нажать регистры, заставляющие звучать его на разные голоса, и можно прижаться к нему грудью, и опереться на него подбородком и не утонуть в его глубоком звуке...
Теперь он выходил из дома только по крайней необходимости, а всё остальное время проводил со своим другом, каждый раз к приходу матери, водваряя его на место и тщательно укрывая холстиной, чтобы всё смотрелось, как раньше.
Он бы не сумел объяснить, каким образом подбирал, всё, что слышал в кино, или по чёрной дребезжащей тарелке, а ещё на улице - мелодии выходили из под его пальцев с первого раза, потом раскрашивались, опирались на красивые уверенные басы и аккорды и никогда не затыкались на полуноте... голова его склонялась набок, язык чуть высовывался между зубами, он переносился в совсем другой бесконечный и прекрасный мир и помнил лишь, что надо играть потише, чтобы скрыть от соседей свои упражнения. Когда стало рано темнеть, он не зажигал света - пальцы сами находили нужную дорогу, им свет не был нужен, да и ему не надо было следить за ними...
Однажды случилось непоправимое - он так увлёкся, что не услышал, как хлопнула входная дверь и мать вошла в комнату. Она постояла мгновение в полумраке, потом резко скинула старое протёртое пальто, раздражённо стряхнула застрявшие рукава и с яростью бросилась на сына. Он только успел опустить инструмент на пол, как она согнула его, уперла головой в свой живот, схватила брезентовый солдатский ремень со стола и стала хлестать им по заднице. Размах у неё получался небольшой и было совсем не больно, но когда рука срывалась и ремень краем попадал на рёбра, он взвизгивал, а она тыльной стороной ладони, обхватившей ремень, успевала провести по лицу под носом и тоже всхлипывала вслед за ним... она не знала отчего, вдруг так разозлилась... может, от усталости, от нудной тяжёлой работы, от обиды, что, надрываясь, тянет сына одна, от его, как ей показалось, чудовищного непослушания: "как же можно взять чужую вещь"... от всего накопившегося за четыре года войны, трудного, голодного одиночества и безысходности... что называется - он попал под горячую руку...
Через минуту она запыхалась, устала, повалилась на пол и заплакала, как в давнем, давнем детстве - горько и очищающе... а он на коленях ерзал около неё и теребил за плечо "Ну, мама, мамочка! Мамочка, я сейчас соберу его и положу... на место..."
Она вдруг замолчала, села и уставилась на него: "Ты когда ж успел научиться-то!.. Ну, сыграй..." В отсветах окна, он видел её набухшие глаза, волосы, сползшие и обвисшие по сторонам лица, и какую-то застывшую, стесняющуюся появиться улыбку...
Он сел на стул, бережно поднял с пола инструмент, приладился, не торопясь, и взял первую ноту...
Мама так и слушала его, сидя на полу и качая из стороны в сторону головой... слёзы непрерывно катились по её щекам... он переставал играть и только успевал произнести "Ну, мамочка..." как она жестом останавливала его и тихо повелевала: "Играй! Играй, милый..." и снова плакала от счастливой гордости за него и обиды, что так сложилась жизнь... "талантливый какой... мог бы знаменитым стать, если б учился..."
Это всё и пришло потом... пришло через страшные тяготы его поколения... вдруг промелькнула в памяти гнусная циничная фраза: "В нашей передовой социалистической стране настоящий талант сам всегда и везде пробьётся..."
Вспоминаться перестало...
Он поднялся, переставил бутылку в буфет, который вывез из старой комнаты с окраины, пошёл в тёмную кладовку, кряхтя взобрался на табуретку, снял с верней полки своего старого друга, отёр ладонью, проверяя не запылился ли без дела, и снова поплёлся на кухню... тут он поставил чёрный футляр, на пол, опустился на стул, облокотился локтями о колени, наклонился над ним, как в самый первый раз, нажал кнопку застёжки, откинул крышку, стянул бархатную накидку и долго недвижимо смотрел на блестящий, не тускнеющий от времени восхитительный инструмент...
А потом была длинная ночь, наполненная его звуком... давно он к нему не прикасался...
Он не заметил, как стемнело и рассвело, и лишь когда позвонили в дверь, остановился на полноте, взглянул на часы... кряхтя встал, разогнулся, сдвинул на край стола накопившиеся чашки и куски засохшего хлеба, опустил на освободившееся место своего красногрудого красавца, прошаркал в прихожую, долго гремел цепочкой внутренних створок звукопоглощающего тамбура, какие были в каждой квартире этого престижного музыкантского дома, чтобы жильцы не мешали друг другу репетировать... толкнул дверь на площадку и увидел перед собой своего школьного друга, незнакомую женщину и прижавшегося к её боку сына.
Тогда он молча попятился назад, вовлекая их за собой в квартиру, и пока они здоровались, снимали пальто и по столичной привычке скидывали обувь, он, не в силах ещё так быстро оторваться от прошлого, всё глядел и глядел на худенького мальчишку в ушанке не по размеру и думал, недоверчиво качая головой: "Надо же, и правда, похож на меня... Господи, будто вчера это было..."