Аннотация: Что такое еврейское местечко. И о двух пожилых людях , которые ждут, что их дети заберут в эмиграцию, куда они уехали, а их временно оставилм на мемте
Михаил Садовский
МЕСТЕЧКО
Местечко, где ты прячешься? В нашей памяти, в наших генах? Вообще, что такое местечко? Это же не грязные улицы с кривыми бедными домами, это неистребимый дух, давший силу знаменитым врачам, политикам, махинаторам, лётчикам, поэтам, конструкторам, учёным, банкирам, художникам... В любой области человеческой жизни и в любом краю есть отпрыски нашего местечка. Его имя собственное не имеет значения, оно - Местечко. И когда тётя Геня смотрит кривым, слезящимся красным глазом с оттянутым нижним веком - это у неё осложнение на тройничный нерв после гриппа, так её махетунем, которому уже за девяносто, вздыхает и выражается совершенно определённо:
- Фельдман бы тебя вылечил без этих таблетков и ничего бы не было... Но где взять теперь этого Фельдмана? Их вейс? Я знаю? - но тётя Геня тоже не знает и молчит... Она тоже помнит местечко - ей же тоже не двадцать уже и не пятьдесят, но она молчит...
- Ты знаешь... - начинает он...У Исаака сегодня разговорчивый день. Бывают неразговорчивые недели, когда он молчит и даже спасибо за обед не скажет. Он думает. У него такой вид, что вполне можно поверить, что он выдумает на старости лет такое, что все ахнут! И ему никто не мешает - пусть думает... А сегодня у него разговорчивый день. Это не по расписанию... Какое у него расписание... Когда он был машинистом, у него было расписание: опоздаешь на минуту - и всё! Расстрел... Это его земляк так постановил, нарком Лазарь Моисеевич. Большой человек был! Каганович! А как ещё наведёшь порядок в стране? У него же голова! Только расписанием... Но сегодня у Исаака никакого расписания. Он просто вспомнил и хочет рассказать... Когда он работал, кому было рассказать? Рельсам? Кочегару, мишугеному Ваньке... - так он молчал. Сорок один год водил паровозы и молчал. А теперь, наверное, вспомнил. Он много забыл... а Фельдмана из местечка вспомнил. Такого не забудешь! Он много видел людей - все же ездят, всем нужен поезд - так он видел... А потом рассказать было некому тоже: одни воюют, другие - всё для фронта, потом пятилетки и ещё лагеря... Ну живёт же страна, так всякое случается... Не до рассказов было. Лучше было молчать, это всякий знал... А теперь... теперь тоже не до рассказов. Что ему эта Геня? И зачем ей его рассказ? Они всех схоронили, а кто остался, уехал... Их не забыли, не бросили, упаси Бог, такого в местечке никогда не было... Но так получилось... Делали, делали - и получилось... Наверное, забыли помолиться, или "гимирцишим" не сказали, или кому надо мало дали... Ну, неважно... Их не бросили, просто они временно в тупике. Это бывает... Ну, так сегодня он вспомнил и уже хочет рассказать про этого несчастного Фельдмана. Почему несчастного?! Никакого не несчастного, это в местечке всегда так говорится. Присказка такая. Ну в самом деле, не скажешь же "этого счастливого...", какого счастливого? Где это в местечке счастливый? Веселиться, конечно, умеют и пьют тоже хорошо и весело, но это же не от счастья веселье, а так... А то Бог увидит, что ты счастлив и всё... ничего больше не даст и не поддержит, а так мало-помалу все живут и ничего... Слышишь, Геня, так этот Фельдман несчастный, всё он умел и всех лечил и денег никогда не спрашивал, а каждый оставлял, что мог, Гинде. Это жена у него была такая, она его дела вела и собирала деньги... Он такой здоровенный был, что странно, как только трубку в руках держал, чтобы больных слушать. А рука у него в карман всё равно не помещалась, так зачем туда деньги класть, если их достать невозможно? Такой кулак, что все швы трещат... Так к нему притащили человека с простреленной ногой... Разве на лице написано, какой ты человек? И ноги у всех одинаковые... Человека принесли, и он его лечил - что спрашивать, когда ему так больно, что он только стонет?.. А потом его взяли и увели...
Геня ничего не понимает, она совершенно запуталась и только водит из стороны в сторону своим глазом с вывернутым веком... А Исаак молчит и ждёт. Наконец, Геня не выдерживает и спрашивает:
- Как же его повели? На одной ноге?
Исаак долго думает.
- Почему на одной? - удивляется он. - Он же не сломал себе ногу, а лечил другому!
- А, - догадывается Геня, но снова впадает в жуткое сомнение... - Так это врача увели?
- Ну конечно! - радуется Исаак, но, видимо, слишком рано.
- А за что? Аза ёр аф мир! - возмущается Геня, - Лечил и его увели... За что?
- Вот, - говорит Исаак. - Потому что человек был немец, а значит, Фельдман - предатель.
- Он предал немца?
- Нет, - раздражается Исаак. - В военное время нельзя лечить врага.
- А!.. - Геня уже не знает, что сказать... - А он его вылечил?
- Ну, в том-то и дело! Если бы у этого немца случилась гангрена и он бы сгорел, так можно было сказать, что Фельдман это нарочно сделал, а так...
- И откуда ты знаешь, что он не сгорел? - Исаак совсем раздосадован, но радуется.
- Они сидели вместе потом... встретились... - мрачно бубнит он...
- И тот был на двух ногах?
- Да, на двух.
- Так за что его посадили? - удивляется Геня.
- Кого? - не выдерживает Исаак.
- Немца!
- Немца? - удивляется Исаак. - За то, что немец! Война же была!
- Так его в плен взяли сначала? - не унимается Геня.
- Геня, ду форштейст? Ты понимаешь? Это был советский немец...
- Советский?! Так за что его...
Но Исаак уже закипел.
- За то, - перебивает он, - что он не сказал, что он немец...
- Кому?
- Кому? - Исаак задумывается ненадолго... Действительно, кому он должен был сказать, что немец? Самому на себя донос написать или бегать и всем паспорт показывать? В милиции и так ведь знали, что он немец - там строгий учёт! Кому же сказать?
- Фельдману, - догадывается Исаак. - Не сказал Фельдману.
Теперь они оба молчат. Но Исаак так ничего и не рассказал, а у него хоть и нет расписания, но хочется рассказать и поговорить именно сегодня и сейчас. И Геня это чувствует. Что с того, что она необразованна и выглядит не на пять? Она чувствует... Вот они живут вдвоём, не ссорятся, не ругаются, не муж с женой, не соседи, оставленные на время старики... Ждут, пока дети устроятся и заберут их... Ну, немножко затянулось это дело... так ничего. Ничего, слава Богу, есть что вспомнить и о чём подумать...
- А он правда хороший врач, Фельдман? Ты знаешь?
- Хочешь ему показаться? - ехидничает Исаак.
- А что? - в местечке всегда на вопрос отвечают вопросом... даже если нет ответа...
- Хороший... был. Ты что думаешь, что врачи в лагерях не умирают? Он всех лечил, так дольше продержался...
- Жалко... - Геня вспоминает тоже что-то своё, и лицо её морщится, и видно, что она готова заплакать...
- Если бы не он - у нас бы не было внуков... - меняет разговор Исаак, - У Бореньки же что-то не в порядке было, и мы очень волновались...
- Что не в порядке? - включается Геня, теперь ей, наконец, по-настоящему интересно.
- Не в порядке? Что может быть у мальчика не в порядке? То, что ему больше всего в жизни может пригодиться!
- Голова? - удивляется Геня. - Он же докторскую защитил!
- И при чём тут голова? - Исаак уже не рад, что сегодня на него наскочили воспоминания.
- Как? - возмущается Геня. - Что ты говоришь?!
- Я говорю, что, когда он был мальчиком, у него не всё в порядке было... Говорят а брис (обрезание) плохо сделали, и писался он долго, а мы все преживали... Так Фельдман посмотрел его и выписал какую-то траву. А он пить не хотел, так мы все её пили...
- И прошло?
- Ну конечно! Ты что, не знаешь, что твоя дочь народила от него внуков...
- Да, - соглашается Геня. - Уже и правнуки есть, слава Богу... Одного даже не видели... Как-то его странно назвали...
- Так что я хотел тебе рассказать? - вдруг спрашивает Исаак, и ясно, что он не помнит только что произошедшего разговора... Он смотрит на Геню, на её морщинистое сухое лицо, а думает совсем о другом и ни за что не сможет понять, как это получилось, что он свернул на Фельдмана... Зато будто вчера всё было: видит его огромные руки, торчащие из носа рыжие волоски и мягкий воротничок со складкой вдоль него от толстой с глубокими бороздами шеи. Как сейчас... И ходил он, разводя носки ботинок так, что нога валилась на внешнюю сторону, и каблук стёсывался не сзади, а сбоку... Отец же чинил ему ботинки. Когда же это было? Как давно... Но Геня не успокоилась - наоборот:
- Исаак, а там соблюдают закон, ему делали а брис? - теперь Исаак не в силах переключиться и не может понять, почему её интересует это, когда речь идёт о Фельдмане... - Пинхасу делали а брис? - снова спрашивает Геня.
- А..! - включается Исаак. - Конечно, делали! В этом же весь вопрос! Как ему могли не делать!? Попробуй там не делать! Теперь все поняли, какие евреи умные, и делают всё, как у нас в местечке... Всем мальчикам.
Они долго молчат. Исаак, может быть, до следующего раза, когда на него накатит очередная волна, а Геня, когда позовёт его ужинать и спросит, подогреть ли ему вчерашнюю рыбу...