Аннотация: ОБЫКНОВЕННЫЙ ДЕРЕВЕНКИЙ ЖИТЕЛЬ СТАНОВИТСЯ ХУДОЖНИКОМ ПРИМИТИВИСТОМ
Михаил Садовский
ПРИМИТИВИСТ
Всё было просто в его жизни, даже примитивно. С войны вернулся он изломанный, покалеченный. Другие подались места искать, где лампочки горят и вода сама из крана льётся, а он остался. Жениться успел да двух сынов народить. Жена померла скоро от пустяка... да лекарств не смоли достать. Сам он погодков кормил, поил, за пять вёрст в школу таскал - тянул до седьмого класса. Подались и они учиться в область... сперва, пока не встали на ноги - приезжали... теперь от них ни слуху, ни духу... может, думают, помер он... а он живой...
Деревня погибла - это верно: четыре дома от неё осталось... летом к ним автолавка бывает завернёт, да и то, если сухо... не проехать же... речка тихая от дождей и сугробов непроезжей становится. Моста нет - собирались строить... может, и уцелела б тогда деревня... теперь-то кому этот мост нужен? Пусто кругом. Лес... поле горбатое много лет не сеянное... кряхтят старики, чем держатся, непонятно - век доживают... кому и они нужны теперь? Куда их пристроить в новой жизни? А много ли им надо...
Когда тяготы опали чуть, стал он над жизнью своей задумываться -раньше то времени не было... и выходило по его рассуждению, что неправильно что-то устроено в мире, раз так выходит, что корова какая-нибудь, к примеру, нужнее старика стала... а его, опять же к примеру, и похоронить будет некому... ни обряд соблюсти, ни яму вырыть, ни поминки справить...
Стоял он, стоял как-то утром, смотрел на ложбину, туманом покрытую, вроде и не думал ни о чём, только ждал, когда солнце проявит кусты лохматые по переднему краю, потом гребёнку леса за речкой, потом стволы жёлто-медовые, луг умытый и, наконец, саму Гор`юшку... а может, Горюшку... кто его знает... так он насмотрелся, что слёзы на глаза накатили, не от яркого света, от душевной услады... полез он тогда в сарай, долго шебуршил там старыми вещами ненужными и вынес кусок картона плотного, гладкого, с которого, годы без следа скатились, потом вспомнил, что от детей краски остались - прямоугльнички в коробочке бумажной - не пригодились им они... достал и их, олифы засохшей отыскал в чулане... растирал, разбавлял, мешал... кисточку соорудил... положил картонку на колоду и стал рисовать...
Занятие это так увлекло Василия, захватило, что вся жизнь у него перевернулась! Изрисовал он все картонки и фанерки, что нашлись в округе - у самого, да в избах брошенных. В район он стал наведываться за гроши свои пенсионные красок приобрести каких-никаких в "Культтоварах", обломков упаковки у склада и реечек ровных подобрать, послушать, что говорят люди... дорога не близкая, конечно, и дорого... но он приспособился. Вставал затемно, шесть вёрст до большака одолевал налегке, там стоял у обочины и ждал пока кто сердобольный не подберёт, не подкинет... иногда везло даже в кабине проехать, не трястись в кузове с бочками на ветру жгучем... ехал, фронт вспоминал каждый раз... почему? Там-то всё пёхом было - только раненных катали до госпиталя и обратно в часть...
За два года скопилось у него много картинок. Расставил он их по всем полкам, развесил по стенам и зимой любил смотреть на летние виды. Ему становилось теплее и вспоминалось приятное... вот они с Машей на берегу на брёвнышке сидят рядом, положили руки на колени и смотрят на воду, отчего глаза у них блестят сильно-сильно и вроде влагой голубой налиты... а вот они все четверо стоят у колодца он с Машей по бокам, а ребята Коля и Саша - посредине... Пробовал он без людей картинки рисовать, но ему так не нравилось - скучно получалось и равнодушно, а так... всё, чем душа болела, туда переносилось, на картинку. Как это выходило, он объяснить бы не смог, но делал так, как чувствовал... без чьего-то совета и мнения...
Как-то раз сосед застал Василия за рисованием и попросил сделать ему со старухой портрет на память: "А то помрём скоро, никакой памяти не будет..." Василий долго отказывался, говорил, что портреты не умеет, и вдруг непохоже получится... но Егор настаивал, настаивал и уговорил художника. Нарисовал Василий соседей во дворе дома сидящими на стульях. Цветов вокруг добавил, подсолнухов со склонёнными лицами по бокам - красиво вышло... только непохоже: ни соседи, ни двор их грязный и захудалый... но заказчикам понравилось очень. Егор вспомнил, что руки умеют, рамку соорудил, повесил портрет на стене сруба и устроил угощение в честь такого события. Василий чистую белую рубашку достал, застегнул на все пуговицы, сапоги кирзовые начистил и полбутылки самогона прихватил - больше у него не было, он этим делом не баловался...
Пир удался наславу. Попели они, поплакали вместе и всё смотрели на стену, где картинка висела...
--
Ты не тушуйся, что лица-то не очень похожи, - Егор долго смотрел на изображенное и добавил, - Ты жа художник, так, у тебя воображение... цветы вот, подсолнечник, значит, так? А лица что... это не главное... главное, очень правдиво отображена наша действительность... наша жизнь, так сказать...
--
Правда, правда, - подтвердила его жена, - Я давеча, когда к тебе приходила, увидела Машу, царствие ей небесное, и сынков твоих, где вы вместе все собрались... очень похоже тоже... ну, просто Маша и есть... я её сразу признала, царствие ей небесное... и всплакнула даже...
--
Да погоди ты, - отмахнулся от неё Егор, - Дай слово сказать... ты, Василий, большой художник получается... ты не смотри, что я не учёный... ты жа для простых людей... - он запнулся, подбирая слово, - работаешь... мы жа все не для себя старалися...
--
Да я ни для кого, - робко возразил Василий, - Я так, для души... сам не знаю с чего...
--
Погоди, погоди, - опять перебил Егор, - У тебя, стал быть, душа большая, и ты её другим, значит, передаёшь... у нас в эмтэесе, когда я работал, значит, тожа один был художник, такой самопальный, значит... так вот он карточки брал и срисовывал, чтоб больше стала, и в рамку её... и деньги зашибал большие, только не впрок ему - всё пропивал... он вот тожа художник был, а правды у него не получалось... а ты в самую суть попал, значит, потому что художник ты настоящий...
Василий долго потом не мог уснуть... зажёг "летучую мышь" и бродил вдоль стен, подымая лампу к самым своим рисункам... От качающегося неровного света лица словно оживали: опадали и поднимались ресницы, рот произносил какие-то неслышимые слова, подёргивался подбородок и морщины набегали на выпуклые гладкие лбы...
Утром пришёл Егор и смущённо положил на стол три рубля. Василий ничего не понимая, поднял глаза на соседа и вопросительно молчал.
--
Это... ты не обижайся, - Егор пожевал губами, - Ну, тебе на краски, значит, потому как расход материала большой очень... а в сенцах я там картонки тебе принёс - думаю пригодятся... так что ты, Егор, прими, пожалуйста, от нас со старухой и тожа, если надо, вот к примеру, рамки сколотить, так я с большим удовольствием, а то такие у тебя замечательные портреты и без рам висят, значит...
Какими дорогами по земле слухи бродят никто не знает. Может быть, всевидящее око следит за нами и подсказывает людям беззвучно и определённо, что где происходит, а те гонимые всего лишь любопытством хоть в пекло готовы, чтобы первыми увидеть невиданное и узнать непознанное...
Однажды в их заброшенной деревне появился человек совсем молодой с палкой, котомкой за плечами и синих матерчатых туфлях, какие в их краях не носят. Бродил, бродил часа три по кругу, на ночь попросился остаться... хлеб белый на стол выложил, сгущёнки банку, блокнот достал и всё писал, писал в него... говорил мало, больше слушал да записывал, а Василия прорвало будто от его присутствия, и стал он делиться, всем что на душе скопилось... и про то, что почему-то фронт вспомнает, когда на округу смотрит, и что Колька с Сашкой не пишут вовсе, а всё же дети, и подмоги ему никакой от них не надо, а обидно, хоть бы на могилу матери когда заглянули, цветы положили... и про слова егоровы рассказал, что не очень то он согласен... а портрет похож должен быть, но для того талант нужен и ученье долгое, а так что... малюнки...
Наутро собрался парень в дорогу и просил продать ему одну картинку... любую... ну, вот ту, например, где четверо стоят - взрослые по бокам, а посредине дети... Василий продать её отказался, это, мол, ему самому для души требуется, а на память пускай, мол, гость любую забирает... Теперь парень заартачился задарма такое чудо брать, выгреб из кармана все деньги, что было, отсчитал себе на дорогу обратную, а остальное по столу в сторону Василия сдвинул и сказал, что если не возьмёт хозяин денег, то и знакомству их конец... молча сидели они друг против друга и не знали, как быть... тогда парень первый голос подал:
--
Вы, только, пожалуйста, Василий Михалыч, подпись свою на картине поставьте... а то потом будут люди мучаться да спорить, кому принадлежит... этот шедевр... - Василий отмахнулся
--
Да, ладно вам...
--
Поверьте, я, как специалист, говорю... так будет... сейчас очень модно примитивистская живопись... в ней столько искренности и правды... люди устали от изысков и вывертов
--
А я то... что... вы меня смущаете...
--
Ничуть! И подпись ваша совершенно необходима...
--
Дак это как же? - удивился Василий, не доверяя услышанному - Целиком имя писать что-ли, как в бумагах?
--
Ну, зачем, как в бумагах! - возразил парень, - Вы в музее то были когда-то... - но наступившая пауза смутила их обоих... - Ну, неважно, - нашёлся парень, - Можете просто букву одну, хоть "В", например в углу поставить, да и всё...
--
Да, что ж, ладно, - согласился Василий, не очень понимая, зачем всё это... Но достал кисточку и выросло красное чёткое "В" с завитушками в правом нижнем углу на зелёной траве... Егор, пришедший утром проведать соседа, застал его сидящим за неубранным столом перед стопкой сложенных денег с лицом осунувшимся и напряжённым.
--
Ты что, - осведомился он, - Недомогаешь?
--
Да вот, - повёл рукой, указывая на деньги Василий, - Сторговал, вишь, Юрка этот у меня картину... хотел нас с Машей да детьми забрать, но не дался я, хотел подарить ему какую - не берёт... вот деньги оставил за луг такой у меня с мальчишками на краю, помнишь?
--
Помню? Конечно! - возмутился Егор, - И сколько заплатил... если не секрет?
--
Так я возьмусь! - совсем раскипятился Егор и начал мусолить бумажки в пачке. Он считал долго, шевеля губами, и потом с совершенно изумлённым лицом протянул руку с деньгами Василию, - Ты знаешь, сколько тут?!
--
Но...
--
Пятьдесят шесть рублей! - не дожидаясь возражений выпалил Егор, - Ты слыхал?! Пятьдесят шесть! А у тебя пенсия сорок!
--
Сорок два рубля семьдесят три копейки... - поправил Василий... - Зачем это... неудобно...
--
Видать богатый человек, - не слушал уже товарища Егор, - И в картинах толк знает! У нас в эмтэесе...
--
Куда мне столько? - перебил его Василий
--
Куда? - Егор задумался, но не надолго... - А дров лишний воз купишь! Или, к примеру, - он опять задумался... - А знаешь, надо мою старуху спросить! Она в хозяйстве больше нашего понимает... дыр-то хватит...
--
Не стоит... - возразил Василий...
--
Верно. Не стоит. - уже спокойно согласился Егор, - Жизнь, значит, сама подскажет... он вернуться-то обещался?
--
Кто? - не понял Василий
--
Ну... Кто, кто? Парень этот...
--
Не знаю... только я ж не для денег рисовал-то... нехорошо выходит...
--
Обязательно вернётся... раз такие деньжищи отвалил... вот увидишь! - убедительно заявил на прощанье сосед...
Ночью Василий долго ворочался, трудно заснул в неудобной позе и ему никак не удавалось поменять её. Он чувствовал, что Маша рядом, старается помочь и что-то ласковое шепчет на ухо, но никак не мог повернуться... потом она вдруг оказалась впереди в солдатской длинной шинели. Она шла в тумане и протягивала ему назад руку: "Вась, ну не отставай, слышь, Василий! Что ты тут один без меня всегда плутаешь! Будто не здесь родился, к реке выйти не можешь! Не отставай, родненький - вишь туман какой... не видать..." Она не договорила...
Он пробудился. Через низкое окно чуть начинало сочиться утро. Василий долго всматривался в тусклую картинку, втиснутую в оконную раму, потом тяжело встал, чувствуя неодолимую потребность нарисовать всё, что приснилось, но нехотя и с отвращением поплёлся в чулан, где стояли заготовленные разномастные куски картона, выбрал один и пристроил на самодельной подставке из строганных реек... за время, что он возился, уже порядочно рассвело... он долго неподвижно стоял перед пустой приготовленной поверхностью и прислушивался к себе, стараясь побороть нежелание начинать новый рисунок и чувствуя, как внутри нарастает сила, заставляющая его скорее это сделать... потом, наклоняя голову то влево, то вправо и как бы всматриваясь в лишь ему видимые контуры, уже проступающие на картоне, отодвинулся от него на вытянутую руку и c возносящим ощущением счастья нанёс первый мазок.