Аннотация: Женщина пишет письмо своему любимому человеку, в нём правда о её отце, и она страшится этой прады сталинских времён.
Михаил Садовский
ОЩУЩЕНИЕ СЧАСТЬЯ
Женщина сидела в кресле за столом. На нём по обе стороны книги поднимались до уровня её плеч и пристально смотрели на неё своими корешками.
Но её взгляд упирался в двойную занавеску, затянувшую открытое окно: за прихотливым тюлем прозрачная с бледнорозовыми цветами набивная ткань парусила и то сближалась и прислонялась к кружевной плоскости, то отплывала назад. От этого движения в разных местах ярко проявлялись завитушки, снежинки, мережки, ширинки - это было какое-то непереводимое пиктограммное послание. И невозможно было сформулировать настроение, возникающее от этой неожиданно меняющейся картины...
"Ощущение счастья так же непредсказуемо и мгновенно - женщина опустила руки между стопок книг на мягкий ворох бумаг, - Попробуй задержать его, и усилия, потраченные на это, сразу ввергнут тебя в неудовлетворённость, раздражение и досаду. Никак его не ухватишь и не удержишь - ни прихотью, ни расчётом... и лишь успокоившись и поостыв немного, подумаешь, а не оттого ли оно - счастье?! И пусть ты сказал мне, что ничего у нас не будет с тобой кроме счастья, я хотела всё больше и больше и не могла понять, чего хочу... потому что это нельзя ни выразить, ни вообразить, ни придумать...
Я сгорала от твоих поцелуев, и ласк и не могла остановиться, а ты наверное, знал тайну меры, поэтому счастье возвращалось ко мне с каждой встречей. Я ждала их и твердила тебе, что не хочу расставаться, а ты молчал и уходил, чтобы придти и принести счастье... это я теперь такая умная, когда ты уже не вернёшься. Никогда. Теперь я сама ухожу к тебе во вчера и жду этот пережиток счастья... жду завтра и послезавтра - и всегда. Спасибо тебе, что ты больше меня боялся потерять его, зато теперь оно есть у меня всегда - ожидаемое и неожиданное, желанное и слепое. Какое счастье: оно есть и оно будет всегда! Потому что оно уже было!
Послушай, я решилась. Я сегодня прочту тебе письмо, которое так и не отправила... не смогла... ты послушай... я отвернусь, чтобы меня не смущали твои глаза. Помнишь, стоило тебе вот так посмотреть на меня, и я распахивалась сразу и улетала, и уносила тебя с собой в бесконечность... а ты всё смотришь и смотришь... и этого отнять тоже никто не может, потому что это уже было... и моё прошлое - это пережиток будущего... которого нет и не будет... потому что нет тебя. - она повернулась вместе креслом спиной к столу и стоящему на нём портрету мужчины.
Слушай.
"Дорогой мой, любимый... Костя! Такие письма пишут... наверное, я так думаю, или перед смертью, или перед большим счастьем... потому что перед ними всё остальное в мире так мелко и незначительно, что хочется, чтобы никакая душевная заноза не терзала душу, открытую Богу.
Отец бросил нас, когда мне было три года. Я его не помнила, а на фотографии видела в военной форме, с ремнём наискось груди и без фуражки, с пробором с левой стороны головы, будто процарапанным на фото. Я долго не могла смотреть на его лицо - отворачивалась от взгляда, не выдерживала. Мама ничего мне про него не рассказывала. Не хотела. Когда мне исполнилось шестнадцать, я и не задумалась брать его фамилию, а решила: только мамину, девичью... не знаю даже почему, но потом мне захотелось очень узнать, какой он был, и какие же во мне гены. Но я не знала, как это сделать...
Однажды, когда я возвращалась домой поздно во дворе у детской песочницы вдруг передо мной вырос какой-то дядька, откуда взялся - не знаю, и загородил дорогу. Я страшно испугалась, а это оказался наш сосед дядя Вася. Он был совсем пьяный и чтобы не упасть держался одной рукой за деревцо. Он мне говорит: "Погоди, дочка!" И просит довести до дома... мы же на одной площадке жили, - "Ты не бойся, - говорит, - я не в обиде! Время такое было!" А я ничего не понимаю и говорю, за что мне, мол, на вас обижаться, пойдёмте, я домой доведу вас... он добрый был и тихий - всегда: и трезвый, и пьяный. А он мне говорит: "Дочь за отца не в ответе! И Сталин так сказал - не знаешь? А отец твой меня искалечил. - во мне замерло всё, а молчу, сказать ничего не могу, да и не пойму, что говорить-то: заступаться за отца что-ли, - Он меня в карцер бросил и забыл будто... а крысы меня грызть стали... есть мне нечего было, и я сам их жрать стал... выжить-то выжил... а когда меня вынули, полгода валялся в больничке тюремной... спрятали меня там от греха - думали подохну, да выходил меня доктор один... еврейчик... с нами сидел тоже..." Я, знаешь, тогда чуть не умерла... а дядя Вася всё повторял мне: "Ты не тушуйся, это я так... только не вру, не думай, не тушуйся, дочь за отца не в ответе..." Я его домой отвела и подушечку ему на лестницу вынесла... тётя Клава, жена его дверь не открыла... она его такого в дом не пускала... а потом утром, когда уходила на работу, дверь не захлопывала, и он сам домой заползал...
С тех пор я всё думала, думала про его слова... только он, когда трезвый был - ничего не рассказывал, "Здравствуй, дочка!" - и всё... а меня не то что любопытство, а страх разъедал. Говорят же, что у трезвого на уме - то у пьяного на языке. Только не знала я, как расспросить его... долго у меня ничего не получалось. Дядя Вася уже совсем плохой стал, еле двигался, всё сидел во дворе на лавочке. Обопрёт подбородок на палку свою и сидит согнувшись...
Однажды он сам остановил меня: "Сядь со мной рядом, дочка... - я присела, - Помирать мне скоро. Я тебе давеча что сказал, спьяну, не соврал, не думай - не со зла я... облегчить мне душу надо... Отец твой, когда война началась, в НКВД оказался - не знаю уж как, не при мне было... а меня как раз по пятьдесят восьмой взяли... прямо с завода... за шпионаж, вроде... а он в начальники выбился, звёздочки получил... фронта не нюхал, а награды шли... больно уж он выслуживался... его не только зеки - свои боялись... и ненавидели все... Почему верили ему, не знаю... может, по ихнему ведомству он был приставлен стукать... а уж как он нашего брата гнобил, один Бог ведает, рассказать кому - не поверят... я тебе, дочка, ужасов этих и поминать не стану... сон потеряешь...
Когда помер Сталин, через месяц нас распустили по домам... я вот к себе и вернулся... и пошёл по госпиталям валяться... потом на завод снова... Видишь вот, раз прихожу с работы, а у нас соседи гуляют - что такое? Да новоселье! Пригласили нас с Клавкой, как водится... ну, мы бутылку, как положено, чин по чину всё такое... вошли поздоровались, а я как глянул на новосёлов-то, во мне обмерло всё - смотрю и глазам не верю: разве так бывает? Или подстроил кто - это он самый и есть! Стоит передо мной злыдень из злыдней, ухмыляется! И ему видать не по себе стало - узнал, конечно, да улыбку согнать не успел ещё! А я и сам, что делать, - не знаю... руку пожимать, или в горло ему вцепиться и глотку вырвать... да видно есть на свете Бог, так меня скрутило в миг, что упал я и сознание потерял... ну, тут скорую... всё такое... а больше я с ним не видался вплотную, хоть, вишь, дверь в дверь жили... бывает же так... а он бухал очень... видать, грехи заели, совесть замучила, а может, приучился просто на службе своей собачьей... я то что... я душа пропащая... семь лет отработал и списали меня - болел много, а кому такой нужен... Клава у меня добрая... а я то от обиды больше, заливал... что мне бумажку выдали, мол, либлитирован... так её на лоб не приклеишь и вместо печёнки больной не вставишь... да я тихий... а твой бывало, как напьётся, его тоже сожаленье по временам прошлым, видать, так прижимало, что не мог он успокоиться... тосковал по ним сильно, видать, и стал на матери твоей отыгрываться, злобу вымещать... ну, она терпела поперву, да и сор из избы выносить не хотела, да разве утаишь?! Он как разгуляется Фёдор-то Матвеич, товарищ лейтенант, на всю округу орёт: "Меня, мол, сюда товарищ Сталин поставил блюсти порядок!"... ну и кулаком стучать, и бляхой замахиваться на Зину, на мать твою, значит... а она гордая была... вот одна и осталась... тянуть тебя..."
Любимый мой, ты меня старше, да не в этом дело, а как сказал мне однажды, что сидел тут недалеко от наших мест и по той же статье, что у дяди Васи - у меня всё внутри оборвалось сразу, и с тех пор не могу я отделаться от мысли, что, может, мой отец и тебя... и тебя... а я с тобой... и ты этого не знаешь!.. Прости меня... но не могу я никак успокоиться и забыть всё это... перемешалось всё во мне и так тяжело осело, что в глаза тебе смотреть стыдилась, а когда ты спрашивал иногда, что со мной(? )...Что я могла тебе ответить?!
Дядя Вася после того ни разу не заводил разговора, а года через три не стало его. От матери своей я так ничего про отца и не узнала, и не помню, когда она фото перепрятала... не было его на месте... и зачем? так долго лежала карточка в альбоме... боялась она раньше трогать что-ли? Так времена то прошли лихие...
Я хочу чтобы ты, любимый, знал об этом. Потому что если это настоящая любовь, то какие тайны? Да разве бывает любовь другая? Это уж и не любовь вовсе, значит...
Прости меня, но с такой правдой мне одной не справиться, хоть я ни в чём не виновата...
Твоя Лена"
Женщина долго не оборачивалась и сидела, понурив голову, над письмом, лежащим на коленях.
Постепенно мысль её вернулась к тому, с чего всё началось. Она снова развернулась креслом на сто восемьдесят градусов и подняла взгляд мимо Костиного портрета на столе на занавеску.
Теперь за окном разлилось затишье. Ни малейшего движения занавесок нельзя было обнаружить, и рисунок замер как бы в ожидании новой читки... "...наверное и та, что выделала крючком этот дивный и бесконечный свиток, думала тоже о чём-то очень сокровенном, и мысль её через механическое движение пальцев передалась каждой завитушке, каждому повороту, розетке и хвостику...
Я не знаю, кто была она... Костя никогда не прочтёт письмо... а тот, кто найдёт его в моих бумагах, не будет знать, кто я...