Аннотация: Пожилой человек приходит на кладбище, где похоронена его жена и разговаривает с ней, стоя у памятника на могиле
Михаил Садовский
ЭЙШЕТ ХАИЛЬ
( "Эйшет хаиль" (Мишлей, 31:10-31, "Сидур кол йосеф")
Одинокому кажется, что мир стал огромным и ненужным. Когда рядом с тобой освобождается вдруг место, которое долго, нет, всю жизнь было занято любимым, его невозможно заместить. Пространство будто бы и затягивается банальным и повседневным, а место не замещается. Пустота существует в заполненном пространстве... Это странно... Может, там молекулы раздвигаются и оставляют пробелы для чувства вечной потери, тоски и неприкаянности.
Но человек, не задумываясь, а следуя натуре, пытается выправить, одолеть, выжить и начинает неспеша суетиться... неспеша... Всё время его преследует несопоставимое, бесконечное, неотвязное и... пустое, пока он вдруг не обнаруживает нечто, кажущееся ему спасением.
Когда прошёл год и настало время ставить памятник, Хаим зашевелился, забегал, засуетился - вышел из оцепенения... Он словно вернулся к тому, что умел делать, и неважно, кому и по какому поводу. Но всё оказалось беспрепятственно просто.
- Хаимке, - слышалось ему, - ты придёшь навестить меня?
- Форштейцах! Конечно! Их вел кумен!.. Я приду! Форштейцах... Милая моя, дорогая! - он останавливался посреди улицы и бормотал себе под нос, но ему казалось, что голос его звучит гулко и раскатисто, как под сводом синагоги...
Эйшет хаиль миимцо верохок мипминим михрох.
Ботах бох лейв балох вешолом ло эхсор.
Гемоласху тов вело ро кол емей хайехо.
Доршох тцемер уфиштим ватаас бехейфец капехо... ( Кто найдёт себе жену столь совершенную? Дороже жемчуга она ценою. Уверенно в ней сердце мужа её. Заработанное не будет растрачено. Воздаст она ему добром, а не злом во все дни жизни своей...)
И он отправился на кладбище. "Хорошее местечко - высоко, сухо... Вон он, Манхеттен, совсем рядом... Когда такое солнце, видно даже окошки в небоскрёбах. Здесь неплохо лежать! Не зря я заранее позаботился и купил это место...
- Ой, Хаимке, а клок аф мир! - услышал он вдруг голос матери, - Хаимке, мы пропадём тут! Мир дарфмен эссэн унд шлофн, ой вейз мир! Хаимке... Вос велт мир тон? Что нам делать...
А разве он знал, что делать? Что делают местечковые мальчишки в двенадцать лет?
- Ой, Хаимке, а клок аф мир!
Машина подъехала бесшумно, и три здоровенных парня с широченными выгнутыми спинами ловко и неторопливо сняли с кузова камень и поставили на приготовленное место...
- Вы не беспокойтесь! Мы всё сделаем, как договорились, и потом позвоним вам...
- Я не беспокоюсь, просто... мы привыкли быть вместе...
- Не понял? - переспросил рыжий.
- Я с Цилечкой столько лет прожил, что привык... вместе...
- Хм... - крякнул другой рабочий и подтолкнул рыжего... - Вы только надпись ещё раз проверьте...
- Надпись, что надпись! - заговорил вдруг Ефим. - Вы же умеете на месте выбить несколько цифр, чтобы не таскать камень туда-обратно... Он же тяжёлый!
- Ну конечно! Конечно!..
- Я уже заплатил! И счёт в конторе... Так что, когда я умру, останется только добавить число и год... вот сюда...
- Ну напрасно Вы так... Бог сам знает, кому сколько отпущено... Не волнуйтесь...
- Разве я вам помешаю?
- Нисколько! - запротестовал рыжий...
- Так я с ней побуду! И мне легче, и ей спокойнее...
- Хаимке, ты совсем потерял голову! Так же нельзя! Кто за тобой ходить будет? Не сиди на камне...
Но уже стучали колёса, как звонкие молотки по камню, и он бежал на станцию к составу с красными крестами на вагонах, из открытых дверей которых раненые бойцы предлагали свои пожитки... Он бежал, потому что теперь от этого зависела их жизнь. Вся жизнь была в этих последних ста рублях, которые он взял у матери и должен из них сделать двести, и триста, и, может, тысячу, но надеяться больше было не на кого, и в голове его в ритме колёс стучало: "Дарфмен лебен! Дарфмен лебен!" - Мама по-русски говорила плохо, зато она хорошо рожала, и все они шестеро мал мала меньше высыпались сюда из теплушки, потому что те, кто остался и попал под немца, уже никуда не спешили... И камня над ними никто не поставил... А он бежал к вагону, потом от вагона, но уже с мешком, в котором лежали армейские ботинки, почти неношеные, и две пары ненадёванных кальсон. Он никуда не убегал, и никто за ним не гнался, но в затылок ему, как холодное дуло, упёрся голод. Он бежал со своим мешком на толкучку и по дороге присел отдохнуть на камень, потому что хотелось есть и тошнило, оттого что кружилась голова... "Хаимке, ты встанешь с камня? Ду форштейст нихт?" - "Циля, откуда ты знала, что мне говорила мама в детстве?" - "Ой, а клок! Где ты достал это? Хаимке!.." - "Надо же жить как-то! Всех же кормить надо! А я всегда был старший... Так вышло. Даже когда ещё во время войны сильно израненный отец вернулся, я был старший... У него были руки балэголэ (биндюжника) и сердце раввина, он хорошо делал детей и не думал, на кого их оставит... Разве тридцать семь - это возраст, чтобы умирать? Но когда я через много лет сам решил жениться, я хотел только такую, как мама... Ой, Хаимке, а клок аф мир!"
Он встал и смотрел, как они уносят инструмент обратно в кузов, как сгребают и увозят лишние просыпавшиеся крошки застывшего бетона, мелкие осколочки гранита и разравнивают запылившуюся белым цементом землю... Когда он хоронил отца, не так было... Там, далеко... Не так было... Он всю жизнь кормил, доставал, вывозил, устраивал... Так вышло - у каждого своё дело в жизни, и он любил своё дело. Любил, хотя никто не мог сказать, кто он. Люди были инженерами, врачами, художниками, а он доставал, менял, кормил, делал деньги... и никому никогда не говорил нет, потому что всю жизнь всем чего-то не хватает и что-то надо... И он любил, когда ему люди говорили спасибо, радовались и ещё удивлялись: "Где вы это взяли? Это же невозможно достать!" Эти ампулы с лекарствами, банки с краской, канистры с маслом, серёжки с изумрудами и сапоги с мехом... И когда его дети оставляли недоеденный кусок, у него болело сердце... Не потому, что он был жадный, а потому, что этого куска не хватило кому-то из его братьев и сестричек там, далеко-далеко, в продутом войной и горем чужом доме, который невозможно было натопить, и этого дарящего тепло и жизнь куска не оказалось на дне серой алюминиевой миски...
- Хаимке, что ты сидишь тут? Алц обгемахт! Всё сделано... Унд ду кенст геен... И ты можешь идти... Мне сегодня будет спокойнее, потому что ты не будешь нервничать и волноваться, что они что-то не так построили. И зачем ты приделал уже своё фото? Мне же его всё равно не видно... Ты торопишься ко мне... О, я помню, помню твоё нетерпение... мой дорогой...
- Хаимке, где ты достал это? - перебил материнский голос.
- Не волнуйся, мама, я не украл! Ты же дала мне сто рублей, мама!
- Дост кост цванцик мол бай хундерт! Это стоит двадцать раз по сто... это... Хаимке, тебя не заберут за это?
Теперь здесь тихо. И все голоса из прошлого слились, и все вопросы неожиданно и бесправно объединились...
Только... кто же на них ответит?
Кто поймёт этого чудака, который приходит сюда каждый день и сидит на холодном камне перед плитой, на которой два портрета, два имени, две даты рождения и одна дата смерти, а после короткого тире нет ничего - пустота на полированном граните?.. Он сидит и смотрит на него, и ему кажется, что он читает там эти самые главные для него слова:
Многие женщины достигали успеха, но ты превзошла их всех!
Обманчива прелесть и преходяща красота, -
Лишь женщина, боящаяся Господа, достойна похвал.
Восхвалите её за дела рук её!
И пусть прославится она деяниями во всём городе!
вторник, 29 ноября 2005 г.
22 сентября 2022 года (C)
Кто найдёт себе жену столь совершенную? Дороже жемчуга она ценою. Уверенно в ней сердце мужа её. Заработанное не будет растрачено. Воздаст она ему добром, а не злом во все дни жизни своей...