Мистер Макинрой слушал дождь и никак не мог уловить, на что похож звук воды, ударяющейся в изгиб водосточной трубы внизу, у самой земли. Это заводное ту-ру-ту-ту-ту, ту-ру-ту-ту-ту... так мучительно напоминало что-то... но... никак не могло оформиться в образ: что? Только бродило где-то на грани ощущения... это... это... это... Вот "это" напрягало нервы, память и не давало уснуть, хотя такая монотонная негромкая шарманка... Боже! Ну, конечно, конечно же!.. Шарманка! Круглая, пёстрая, с красно-жёлтыми боками и проволочной изогнутой, как у колодца, ручкой... Она была довольно большого диаметра для его ладошки и, чтобы её крепче держать, приходилось прижимать к своему животу, отчего звук передавался прямо по телу: лёгкое дребезжание начиналось у пупка, и волна звука поднималась к голове, ушам, мозгу: ту-ру-ту-ту-ту, ту-ру-ту-ту-ту...
Эта шарманка - всё, что осталось от первого детства, которого он не помнил и знал о нём только по рассказам. Отца засыпало в шахте, когда ему было полтора года, а мать отвела его к своей сестре и отправилась на заработки в соседний штат, чтобы там забыть своё горе, и умерла ровно через полгода... никто не знал, отчего и как... Её и похоронили там, в чужой земле, на берегу океана... а шарманка осталась - игрушка, с которой мать привела его к сестре, то есть к его тётке... Остальные вещи порастерялись за сорок с лишним лет, а она осталась и хранилась теперь в его домашнем сейфе... годами лежала там, не видя света... Но если вытащить её, прижать к животу чуть повыше пряжки пояса и покрутить ручку, опять польётся тягучая простая песенка без слов, да, правду сказать, и без мотива... вот только разве что для имитации дождика в колене трубы... но для него не было ничего роднее, потому что это была песенка детства...
Теперь он лежал и думал о сыне... Вообще-то в таком возрасте заводить детей поздно... неважно, сам ты их родил или усыновил... сироте никто не делает скидок в жизни... а кто знает, какой век тебе отпущен... В молодости об этом не думаешь, и дети приходят в мир сами, как сладкий рассвет... Когда любишь, думаешь совсем о другом, а может, совсем не думаешь. Нет, совсем не думаешь. О чём он думал, когда жил с Магдой? Особенно ночью, когда в темноте дети, готовые родиться, ищут себе родителей! Как они только не заблудятся! Но находят!.. Их сын как нашёл их, так и ушёл от них... ушёл и не вернулся... и могилы нет... Где он лежит?.. Вместе со своим медальоном на шее... Военные трубы, конечно, трубят каждый год в его честь, и может быть, он слышит ежегодную благодарную молитву отечества... но ему-то, Лестеру Макинрою, от этого что? Сначала ушёл Джон, потом Магда... ушла, потому что он сказал ей, что в таком возрасте поздно заводить детей. И она ушла. А Мадлен возникла совершенно неожиданно, от одиночества... её и его... оно, наверное, толкало их с двух сторон навстречу друг другу, как в школьной задачке... два поезда вышли из пунктов А и Б навстречу друг другу, а раз вышли, значит, непременно должны встретиться... Всегда спрашивают: через сколько времени?.. Когда?.. Когда оба почувствовали, что уже на грани терпения... и когда они встретились, то скоро поняли, что всё равно не избавились от одиночества, потому что одинаково понимали, что одиночество - это вычитание... Когда из твоей жизни что-то вычитают, наступает одиночество, и если ничего не прибавить, то оно так и останется до конца дней, а для того чтобы прибавить, надо найти нечто такое, что приживётся в твоей жизни, как чужой орган в теле... Только тут не помогают таблетки... Они долго говорили, говорили об этом и решили, что одиночества друг друга не лишили, хотя им было очень хорошо вместе, и порой даже казалось, что всё можно начать сначала, потому что так хорошо... но Мадлен тихонько выдыхала ему прямо в ухо, наверное, чтобы не услышал Господь: "Мне уже поздно рожать, милый, ты помнишь?" - и он ничего не отвечал ей, он говорил себе: "А тебе иметь детей!".
И вот теперь он слушал песенку своей детской шарманки за окном и думал о Джоне, который спит в соседней комнате в кроватке и тоже во сне слышит эту музыку, и, наверное, если утром он, Макинрой, достанет свою драгоценность и покрутит ручку, мальчик будет мучительно вспоминать, что она ему напоминает, но так и не вспомнит... Там, откуда он приехал, другие дожди, другая музыка, другие слова... но он уже их забыл, быстро, как умеют забывать только дети... как забыл он сам всё, что с ним было, когда ему было столько же, сколько Джону второму...
Да какой он Джон?! Джон - это перевод. Он - Иван... Когда они с Мадлен почувствовали, что чем больше срастаются, тем сильнее становится их внутреннее отталкивание - будто однополюсные магниты: чем ближе сдвигаются, тем сильнее отвергают друг друга, - им просто повезло. Они поехали к друзьям на вечеринку и там познакомились с парой, которая будто в зеркале отражала их самих... Те сошлись, потому что у него погиб сын, а у неё дочь стала наркоманкой и умерла от передозировки... и муж ушёл, потому что считал, что она во всём виновата, раз не смогла воспитать дочь и уберечь её...
Мир вообще живёт стереотипами. Видно, Господь не очень заботится о разнообразии жизни... может быть, на то он и дал людям разум, чтобы не утруждать себя, - пусть стараются... эти новые их друзья так и поступили. Наверное, тоже почувствовали, что проще стали переносить свои потери, когда сошлись... Быть несчастным - это не профессия, это крест, который не скинешь на полдороге! Но если кто-то поддержит свисающий конец и поможет нести, можно перейти на другую дорогу... и только саднящие плечи будут напоминать тебе, что было... Да, выходит, все люди одинаковы и в счастье, и в горе. Друзья дали им тогда на всякий случай адрес агентства, где нашли свою Наташу...
Получается так, что свою боль можно погасить радостью другого!.. Да. Только... эту радость должен сделать ты сам! И когда он увидел этого крошечного Ванечку, белобрысого, как одуванчик, и с бумазеевой собакой, которую он прижимал к себе, - почувствовал, что Бог даёт ему шанс попробовать сотворить это чудо: перевести боль в радость...
Они и поехали с Мадлен в чужую, далёкую страну, чтобы в совершенно другом мире яснее представить и понять, нужно ли им это и смогут ли они поверить, что чужой ребёнок сможет стать своим, что кровь не всегда роднит или разъединяет, что если два поезда вышли из разных пунктов навстречу друг другу, то, наверное, не просто для того, чтобы решать задачку о времени и сосчитать мили, - должны же они, эти поезда, везти кого-то, в самом деле, в этом прагматичном и забитом проблемами мире!
А тут всё сошлось - даже имя! Иван - это тот же библейский Иоханан, как и Джон... все мы оттуда... и Мадлен почувствовала то же и молча подоткнула бумажной салфеткой по очереди обе ноздри, а когда он с испугом ожидаемого непонимания взглянул на неё искоса, чтобы, в случае читаемого в её глазах отрицания, сразу отвести взгляд, сделать его случайным, мимолётным... она остановила его за руку между кистью и локтем, словно он собирался рвануться вперёд, и сказала: "Ты знаешь, милый, он ужасно похож на тебя! Ты не находишь? Посмотри - у него даже локон впереди у лба делает точно такой же изгиб - это бывает так редко!..".
И он застрял там надолго, в этой Сибири, которой их пугали. Мадлен пришлось вернуться в контору, а он остался ждать бесконечного оформления документов и просил её передать, что не вернётся один, - даже если шеф его уволит, потому что... это трудно объяснить...
У малыша не было отца, но зато столько мам, сколько женщин в детском доме, - он так называл их всех... и когда Лестер на другой день появился после бессонной ночи, проведённой в разговорах с Мадлен, мальчишка бросился к нему с криком "папа!" и, непонятно какой силой подкинутый, оказался уже на руках вместе со своей собакой и сойти ни за что не хотел... Как он понял, что произошло в душе этого огромного большерукого человека за ночь? Как он узнал, что сумеет одним этим воплем поставить все подписи под всеми чувствами и бумагами и убить все сомнения взрослых, если они ещё были? Воистину, дети выбирают себе родителей - и не только в утробе матери, а во всём этом сбивающемся с ритма мире...
Три недели, пока летали по факсам, телеграфам и авиалиниям бумаги, запросы, анкеты, решения суда, торопимые вошедшими в положение чиновниками и щедрыми вливаниями им Лестера, Ванечка не отходил от него ни на миг: он даже засыпал только на груди лежащего Лестера, и тот потом с великими предосторожностями перемещал его на простыню... нечего и думать было перенести его в детскую кроватку, стоящую рядом, и потом потихоньку уйти... он вскакивал ночью на коленки и, только убедившись, что папа рядом, снова засыпал, даже не успев опуститься и вытянуться... Пришлось в нарушение всех инструкций потихоньку выделить новому отцу комнату прямо тут же, рядом со спальней детей, и поставить там взрослую кровать... Чтобы забрать ребёнка, пусть даже и усыновляемого, из детского дома до окончательного оформления - нечего было и говорить! Стукнут ведь обязательно - хлопот не оберёшься... Украли ребёнка! Детьми торгуют! С таким ярлыком далеко не уедешь, да и что дальше их Сибири!..
Он шёл, держась за отцовскую брючину ниже колена, которое было ему вровень с макушкой, во второй руке болталась любимая собака... даже яркие заморские пластиковые Скубби не прельстили его...
Лестер до сих пор чувствовал резкий кислый запах детдома, который даже после основательной стирки не исчез из детских вещей...
Хм... он усмехнулся... первый раз в жизни не спал ровно три недели... в самолёте отключился так, что разбудить не могли, чтобы накормить парня...
Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на чёрные нити на сером фоне подсвеченного городом неба... ту-ру-ту-ту-ту... ту-ру-ту-ту-ту...
Бумазеевая собачка, совсем растрёпанная, скособочившись сидела в кузове шикарного, блистающего даже в темноте трака... маленький Джон спал, зажав одной ручкой схваченную простыню, как делал это с первой ночи знакомства, когда захватывал майку Лестера и не отпускал до утра... "Неужели с тех пор прошло уже полтора года!" - удивился он, прошёл в кабинет, достал из сейфа игрушку и тихонько тронул одним пальцем ручку... Ему показалось, что колокола ударили на весь мир: ту-ру... Лестер оглянулся, на цыпочках вернулся в комнату и ловко сунул шарманку под подушку...
"Что ты бродишь, милый? - заворочалась Мадлен. - Всё в порядке? Мне завтра вставать так рано!..". Он улёгся на спину, ощутил сквозь подушку краем головы твёрдость игрушки и, засыпая, успел схватить тень внезапно мелькнувшей мысли: "Я обязательно расскажу ему про свою шарманку... обязательно - он поймёт... только чуть попозже, когда подрастёт немного... и потом буду всегда хранить их в сейфе вместе... с его собакой...".