Аннотация: После разлуки двое любящих вспоминают места, где они бывали
Михаил Садовский
ПОДОРОЖНАЯ
Тут он принялся переписывать мою подорожную...
А.С.Пушкин
Полозья санок отстукивали каждый бугорочек, словно читали перфокарту тропинки. Если отец ускорял шаг, они торопливо поддакивали: "да-да`, да-да`, да-да`", а когда попадался взгорок, и было тяжело тащить вверх, неназойливо понукали: "давай, давай, давай". И так сладко было лежать на спине, лицом к небу, цеплясь ресницами за колючие взёздные лучи, и отстукивать затылком сквозь толстую меховую ушанку точь в точь разговор полозьев.
Это было так сладко и непередаваемо хорошо тогда, в раннем детстве, в неповторимом, почти беззаботном, что с годами не только не забылось, а стало ярче и дороже, из-за тоски по нему, по этим прогулкам, редко случавшимся, по той самой счастливой поре в жизни, вообще, тем более, жизни артиста...
И сколько бы ещё ни заманило путей, про каждый, лишь он начнётся, точнее не скажешь: "Тут он принялся переписывать мою подорожную..."
С тех пор, как однажды он оказался в теплушке и впитал ритм колёс ещё до отцовского "да-да, да-да, да-да" не слухом, а всем нутром своим промороженным и чудом выжившим на щелястом, побитом грузами до занозистой щепы полу, с той поры ни на час не прекращалась его дорога. Его ощущение непрерывного пути, взнуздывающего душу волнением и неодолимой тягой... не к цели, не к сроку, не к исполнению, а тягой, внутренней тягой - силой неудовлетворённой и неопределённой. Одно слово: дорога. Вся жизнь - дорога.
Так здесь, на берегу засыпаемого снегом озера, когда сугробы ещё не наросли, и ветер в состоянии гнать снежную волну по тёмно-серой глади льда к противоположному берегу, отороченному глухой стеной чёрного леса, ему казалось, что он даже и не стронулся с места, и озеро это - Долгое, а не какое-то невыговариваемое и в чужих горах. Тут всё чужое: и названия, и вид, и запахи... даже запах ветра и мороза... куда там до уральского! Но сейчас, именно в этот час пурги, можно было обмануться сходством и перенестись в прошлое...и в тёмном заряде плотного, не пробиваемого светом снега представить скользящий по шлифованному льду буер с распахнутым детским пальтишком вместо паруса и хрупким тощим телом вместо мачты. Вон, вон он! Среди бесов бурана несётся и, несмотря на зеркальную гладь, три конька под по углам бегущего плотика отбивают по невидимым кочечкам льда: "да-да, да-да, да-да..." еле слышное, скорее подозреваемое за воем ветра и шипом разгорячённых полозьев на бешенной скорости от строптивого сопротивления образующейся под ними воды...
Да-да, да-да, да-да, она уходит в другую жизнь от него, он сам выписал ей подорожную и, как теперь понимает, совершенно напрасно или случайно остался рядом в той же движущейся единице. Напрасно... толи от недоверия, толи по инерции, толи по привычке... а этого делать не следует... он это знал... что бы ни случилось, станционный смотритель остаётся на месте, и его дорога никогда не совпадает с теми, кто проносится мимо... пусть это будет и любезно ему и даже по силам и средствам...
Он промёрз до костей, до мельчайших жилок и капиляров, в нём нет ни капли тепла, ни стона, ритма и только вымороженный и ставший зримым кристалл одной мысли чист, прозрачен и нерушим.
Вечером вспенивается огнями аэродром. Меняет своими разноцветными лампами всех проникающих в его ауру, перекрашивает, перенастраивает на другой ритм, другие сроки и другие ценности. И он знает это, чувствует уже на подъезде, потом - выходя из такси и превращаясь в зелёно-красного клоуна под рефлексами полотнищ рекламы... и в зале перед удивлённым отсутствием в его руках даже маленькой сумочки, худосочного "дипломата" таможенником: "Вы так налегке? Путь дальний..." Я не налегке, - не произносит он, утвердительно кивая - Дальний, дальний, налегке... я не налегке, я тяну за собой кабель, теперь опоясывающий землю - он везде за мной... я не налегке... этот волшебный клубок не бежит впереди и не указывает дорогу, он разматывается сзади и становится от этого не меньше, а больше, благодаря абберации времени и обилию новых страданий... остаются нетронутая крахмальная постель, негнущаяся застывшая душа, отвергнутая правда лжи - всё это уже чужое и лишнее, потому что камертон резонирует совсем по-другому, и можно этого не услышать, не понять, не принять, не согласиться, не ступить на тропу, набирающую высоту, - "давай, давай, давай"... туда, где начало пути, где удача дороги...
Здесь ни чужие глаза её не хватали, не ласкали чужие руки, и душа никуда не ушла и никому не открылась, скорее наоборот - сжалась, уплотнилась и не оставила места инородному... но она сама ушла в чужое... а он, наконец, опять поймал, запеленговал это "да-да, да-да, да-да", и сейчас вспыхнут звёзды среди дня в чёрном небе на высоте, и он полетит настречу солнцу во вчерашний, уже прожитый им только что, день и там в прожитом, как и положено, - ему всё хорошо знакомо... не поймёшь сразу: нужно - не нужно, дорого ли, близко, но знакомо... зима, от которой сам выл громче ветра, грязь, от которой мечтал отмыться... женщина, которая, может быть, уже стала чужой... не по принадлежности другому, а чужой... сможет ли она так "да-да, да-да, да-да", как он слышит, услышать и захочет ли...
Всё прежнее ушло. Груз, объединявший своей тяжестью, непосильной одному, теперь разъединяет... разъединил его, и он вернулся, чтобы понять, где же конец пути, и есть ли он...
Падает тишина. Она тянет за собой санки, её мальчишка лежит на них, подставив лицо звёздам и снегу... захочет ли она уступить место его руке рядом со своей в изгибе натянутой лямки... и он приникает к ней, проникает в неё, растворяется в ней и остаётся только тот, с детства настроенный ритм. И первый голос возвращающего сознания - неужели так долго надо было идти, чтобы найти его "да-да, да-да, да-да"? Идти целую жизнь и так далеко? Ничего не выбирая и не ставя условий, не отказываясь от боли и не отворачиваясь от страха, теряя самых близких и отдавая всё самым близким, не копя и не транжиря, не веря и не потакая... и он говорит ей:
--
Ты знаешь, как долго я летел! Выбился из сил, отсидел все ноги, прочитал все новости и поздоровался со всеми звёздами!
--
Правда! Я ждала тебя вчера, а ты прилетел сегодня!
--
Это время так шутит над нами!
--
Тогда надень перчатки, потому что ты совсем всё перепутал - сейчас зима.
--
Я знаю, что сейчас зима, и мы сядем с тобой на эти санки и помчимся по всем местам, где остались наши корни: по колымской тайге, по уральским буранам, по заволжским степям, по кулундинским полустанкам, по московским дворам, по Остоженке и Мещанской и никогда не поверим, что было что-то с нами, чего не знает другой, потому что мы всегда были вместе, правда?
--
Нет, - сказала она. - Нет. Всегда был только ты, а потом я вошла в тебя и осталась... ты даже не заметил когда, а когда почувствовал, испугался...сбился с ритма... а теперь опять...
--
Нет. - прервал он её. - Я ждал, когда ты родишься на свет. Ждал и верил. А когда ты появилась, меня что-то пронзило, и я вошёл в тебя и понял, что жизнь только началась, а всё прежнее было необходимо, чтобы понять, что же она такое - жизнь, и я полетел далеко-далеко, где всё другое, где всё чужое, где всё не нужное, чтобы увидеть тебя. Вот и всё. И знаешь, когда ляжешь спиной на санки и почувствуешь затылком, как они отбивают все кочечки...
--
Нет! В двусложном размере да-да, да-да, да-да, потому что жизнь - это дорога... вечная дорога...
--
Да-да, да-да, да-да, - подтвердила она. - Да. Я так ждала тебя, что больше ничего не осталось. Даже сомнений... - и каждый раз, когда он чуть-чуть сбивался с ритма, она шептала ему: - Не спеши!.. - а он говорил ей:
--
Ты знаешь, сколько мне лет? Я видел Куликовскую битву...
--
А я родилась там! Совсем рядом! - возражала она, - Разве ты ценишь то, что не будет? Или то, чего не было?
--
Нет. Нам хватит того, что есть... - сказал он. И добавил: - И мне некому переписать подорожную...