Честно надо думать - говорить не обязательно. И хотя Ташкент город хлебный - это не значит, что для всех. Голодных везде хватает. Голод входит в понятие судьбы... как смерть, рождение... разве пережить войну - не судьба? Можно прятаться в тёмную мазанку и верить, что она тебя здесь не достанет. Можно. Бомба не достанет - голод... туберкулёз...ежедневные слёзы матери искалечат душу и тогда не так страшно становится всё остальное... лишь бы она не плакала... и маленькая Идочка не была такой синей... на просвет...не надо никакого рентгена. Сквозь тонкую желтоватую, как у курицы, кожицу в пупырышках видно все косточки. Суставчики, время от времени распухающие от голода, и маленький желудочек, который так легко наполнить - ведь он такой маленький! Ну, сколько в него положишь... настоящая тарелка супа не войдёт, а если ещё с куском хлеба!
Ему что! Он сейчас пойдёт и заработает... но эти местные, у которых эвакуированные зарабатывают, платят миской похлёбки и ломтем дыни... теперь он готов - у него есть во что это богатство спрятать и принести сестрёнке. Он это сделает. Сейчас. И теперь не забудет, что легче дадут подзаработать, если ты не Моня, а Тенгиз. Кто его знает, почему Тенгиз? Тенгиз, наверное, удобнее им говорить, привычнее - так пусть будет Тенгиз. И никакого у него нет туберкулёза - не надо никому об этом болтать. Думать можно, что есть, и ещё думать, как от него избавиться - ведь говорили, что вся жизнь впереди... а говорить не надо. Не спрашивают - и не надо. А кому в голову придёт спрашивать!? Один человек сказал, что надо пить кумыс. Целый год пить кумыс каждый день - и всё. Кумыс на рынке, а за работу, если повезёт, дают похлёбку - деньги не дают. Денег нет. Может быть, правда, старик знает тайну и обещал поделиться секретом, если приду помогать ему... у матери кончилось всё барахло, что тащила сюда - больше продать нечего. И нет ей работы в этом городе... работа есть, но людей слишком много... больше, чем работы...
Здараствуй, здараствуй! - говорит старик... - Ты меньше, чем сын, но больше, чем внук... он мэнэ внука не успэл падарит... война, фронт... под пулами дэти не дэлают... ты мне будэш внук... я тэбэ аткрою сэкрэт... это не рода сэкрэт, эта мой сэкрэт... я тоже был, как ты... кругом казах, а я - как ты... какой ты Тэнгиз... ты ихудэй... нэ надо врат... всё равны... но адын сэкрэт знаеэт, другой нэт... кто сэкрэт знаеэт, что? Лучше другой? Нэт. Кушат луче другой. Заходи в дом...
Здесь разве живут? Где здесь спят и готовят еду? Где здесь вода и умывальник? Где здесь кровать и посуда? Тут огромный стол, а вокруг и под ним горы лоскутов и обрезков, связки прутьев и мотки проволоки, консервные банки полные пуговиц всех цветов и размеров, нитки на катушках и шпульках, ленты в мотках и клубках, и ведро чёрное снаружи и внутри - снаружи от сажи, внутри - от коры вымоченных и выгнутых в кипятке прутьев...
Старик ничего не объясняет, он велит смотреть и помогать... вы хотите узнать секрет - напрасно заглядывать в окно и стоять под дверью. Когда старик работает, он молчит, а то, что делает руками, неповторимо и удивительно. Надо много дней месяцами смотреть на его руки, на пальцы, на поворот ладоней и повторять всё точь в точь, и в те же самые моменты высовывать кончик языка сквозь зубы и сопеть точно так же и в тех же самых позициях... это обязательно надо, чтобы то, что он делает, ухватило душу и спрятало в себя... чтобы явно слышалось, как оно, сработанное из лоскутов и пучков связанной соломы, на ивовом каркасе, живо реагировало на все обиды и тряслось от смеха, сопело от старания и кряхтело от напряжения... и чтобы каждому не хотелось, а надо было, остановиться напротив и посмотреть и даже потрогать - это разрешается, и подержать в руках и прицениться и, недолго поторговавшись, сменять мёртвые деньги на это живое, уже родное, тёплое, доверчивое и сладкое...
--
Ты будэш дом убират. Я буду базар ходыт. Потом я буду дом сторожит - ты будэш кумыс покупат. Почэму? Мой товар дарагой - я хозяин строгай. Ты покупат малый - тэбэ товар дэшэвлэ дават. - Он секрет знает. Не родовой, а свой, собственный, от жизни полученный... чудак из предместья неопределённого возраста без имени, паспорта и семьи... это он выдумал всё про сына... он честно думает, но его никто не просит сказать честно, и он честно молчит... - Дэти должны играт. Война - не война, дэти должны играт. Играт надо в игрушки. Малчишки в войну, девочкы в куклу... будэт много дэвочка - нэ будэт война. Смотри какые у нея глазы, смотры... - её тельце золотится нежным загаром, и острые локотки и коленки торчат сквозь лоскутное платьице, а глаза так распахнуты и доверчивы, что хочется заговорить...
--
Можно я приведу Идочку...
--
Зачем? - удивляется старик. Он не знает, что у Идочки за три месяца стали пухлыми ручки и ямочка на щеке проваливается теперь в розоватую глубину, когда она улыбается... он не знает, что она всё ещё молчит, но наклоняет головку на одну сторону, когда ей что-то говорят...
--
Тогда мама пойдёт искать работу, а она будет сидеть тихо-тихо...
--
Ты ей дал правду?
--
Я ей принёс молоко...
--
А кумыс?... твой молоко - кумыс. Кумыс сэкрэт знаэт...
Теперь Идочка сидит в креслице, которое сплёл для неё старик и выстелил лоскутом, и солнце сквозь весеннюю открытую дверь обливает её своим богатством, и полукруг подружек, сидящих напротив, лупают на неё синими, зелёными, коричневыми, серыми глазами от зимних пальто...
--
Моня, Моня, выручай Моня! Не идёт спектакль. Фальшивит актёр и не верит зритель. Он смотрит... а должен жить там, со всеми вместе... - режисёр присел перед ним на корточки и смотрит в его руки...
--
Очень красивая кукла, - возражает Моня, - И художник хороший. Она стильный, хороший художник... чужая кукла весь спектакль разрушит, потому что чужая... я не могу ломать чужую работу, я не умею ломать, я не в силах...
--
Моня, Моня, ты не слышишь меня, Моня... ты ничего не будешь ломать - это я, я в другой раз никого не подпущу к себе близко, слышишь! Ты знаешь секрет - спаси спектакль!..
Теперь он сидит на полу, здесь, в мастерской, опустив подбородок на грудь и согнув коленки, положив на них руки, так что свисают кисти. Он ещё с вечера разложил на очищенное пространство пола по кругу разноцветные лоскуты, пряжу и капрон, поролон и шпули с нитками, мотки проволоки и плоские маленькие дощечки, горки пуговиц и тюбики гуаши, обрезки цветной плёнки, фольги, бумаги, станиоля, прессшпана, дратвы, шпона, баночки женского лака для ногтей и новогодние блёстки...
Теперь он сидит и думает. Надо работать - он думает. Но он думает не о кукле, которую надо сделать и которая спасёт спектакль. Так считает Режиссёр. А Моня сидит и думает, что всё равно ему некуда идти, потому что у него нет дома и ему разрешили здесь ночевать, что всё равно ему надо сделать эту куклу, хоть и не хочется, потому что, если он не сделает раз и два раза... - его просто выгонят... и он не найдёт другой работы, потому что у него нет прописки, а прописку не дают без работы... и держат его здесь только потому, что он знает секрет. Знает, но не говорит. Никто не спрашивает - он и не говорит. Потому что для того, чтобы открыть его секрет, надо долго стоять рядом с ним в мастерской и ничего не спрашивать, а смотреть на его руки, как он смотрел на руки Старика, и повторять движения его пальцев и поворот кистей, и высовывать язык сквозь приоткрывшийся рот в тех же самых местах, и сопеть, так же как он, чтобы вдохнуть душу в то, что делаешь, и эта душа непременно должна прижиться... и надо вытянуть за собой от чужих людей Идочку - единственное, что у него осталось... от всей их семьи... он сидит и думает, как же так вышло: бабушку с дедушкой убила бомба, а они ехали в другой теплушке, которая просто сошла с рельсов и загорелась, и они пошли пешком... не вдоль линии, а через поле, лесом... почему? Все, кто пошли вдоль полотна, там и остались лежать навсегда на серой, пахнущей битумом базальтовой крошке... а они вышли куда-то, где солдаты посадили их на грузовик в середину между собой, а когда началась новая бомбёжка, укрыли их, потом накормили, и они опять пошли... и шли, шли, шли... и он никак не может остановиться... он узнал секрет, над которым все смеялись... потому что это был секрет чудаковатого старика... и его считали таким же... но секрет - это не движение, и не закон, и не тайна - это душа в глазах и пальцах...
--
Тебе шестнадцать лет? - спрашивает начальник
--
Да! Мне шестнадцать!
--
И у тебя нет метрики? - удивляется начальник
--
Она сгорела в теплушке, когда нас бомбили...
--
И что же я напишу тебе в паспорте?...
--
Я всё про себя знаю, и мама может подтвердить. А ещё есть похоронка, и там фамилия отца - это моя фамилия...
--
Допустим! - Вздыхает начальник... - Даты рожденья ты знаешь, а место, а национальность, а прописка... Роза! - кричит он, и в дверь заглядывает сморщенная маленькая женщина с раскосыми, спрятанными в морщины глазами, - Роза, слушай, пусть он сделает фото. Выпиши ему паспорт и пошли запрос. Если соврал...- вздыхает начальник... он наверное, тоже знает, что надо думать честно... и если не выдаст паспорт, мальчишку не возьмут на работу... и маленькая Роза, голова которой чуть торчит из-за стола, пишет ему чёрной тушью во всех строчках, после каждой поднимая на него взгляд и проверяя, честно ли он говорит ей...
Моня сидит, так и не подняв головы, долго. Он видит и слышит все голоса, потому что ему надо сделать куклу, которой поверят... а для этого надо думать честно... говорить - не обязательно... его же никто не спрашивает, но думать...
Уже утро сочится в окно, и его руки начинают сами собой брать, складывать, гнуть, сшивать, накладывать, склеивать, примерять, отодвигать, подстругивать, оттачивать, сжимать, паять, двигать... а язык перескакивает из угла в угол во рту и чуть дразнит утро заострённым своим кончиком... шум за дверьми подтверждает, что начался день. Режиссёр заглядывает и не входит, чтобы не мешать... потом кто-то бесшумно приносит пахучий кофе с молоком и слойкой...
Он работает, потому что спектакль в семь... можно сделать и к завтрашнему спектаклю... но тогда будет пауза, в которой кукла будет молчать и вздыхать, и смущаться, а ей надо быть совсем другой... нежной и доброй, как Идочка, с мамиными тонкими пальцами и огромными глазами, с уголками рта, вздёрнутыми кверху, как у Старика, и морщинами, как у Розы...
--
Я у тебя в долгу! - говорит Режиссёр. - Ты видел, что было с залом!? Я у тебя в долгу! Где твой паспорт?.. я завтра сам пойду, куда надо... иначе ничего не выйдет... я сам пойду... Знаешь что? Я приглашу его на спектакль!..
--
Ладно. - Соглашается Моня... - Ладно... - он не верит, что на спектаклях дают прописку, но никто не просит его говорить об этом, а то, что он думает - это его дело... Он спит весь день на проваленном топчане, закрывшись в мастерской, и не знает, что народный перенародный Режиссёр, надел парад и пошёл, куда надо, и протянул Монин паспорт...
--
Что здесь написано? - Спросил Кто надо и сощурил свой левый глаз, будто от дыма сигареты, - В пятой графе? Ихудей? Это что за национальность такая? Ихудей? Никогда не слыхал...- но у Режиссёра, в детстве, наверное, тоже был Старик... Он знал, что думать надо честно, а говорить - не обязательно...
--
Ихудей?! - Повторил он громко и вдохновенно. Он же был знаменитый режиссёр, и дело его: спектакль, умирая от смеха и страха... - Вы знаете! Ихудеи древнейший, вымирающий народ!
--
У нас в стране! Вымирающий?
--
Да! - Вдохновился режиссёр! - Их сталось так мало на свете ... всего несколько тысяч! И вот огромный талант! Вы приходите, посмотрите, спектакль! Он такой мастер, что зал плачет и смеётся, потому что кукле всегда верят больше чем... - Режиссёр оборвал не даром... - Он знает секрет, который перешёл к нему с кровью предков...
--
Надо же! - удивился Кто надо, сощурил свой правый глаз тоже, посмотрел ещё раз на фото в глаза ихудею, хмыкнул и занёс над бумагой ручку.
Он крепко спал, когда к нему пробился голос:
--
Моня, Моничка, заплети мне косичку... - он и в рёве бури узнал бы этот голосок...
--
Косичку? Ты же уже большая, Идочка!...
--
Нет, Моничка, я - маленькая... это я была большая, когда жива была мама... а теперь опять маленькая...
--
Маленькая?.. - он открыл глаза. Звук одинокого мотора за чёрным окном пробежал слева направо, и полосы света на потолке поплыли в обратную сторону... высветились пузырьки и бутылочки на окне, кресты ваг на штанкете, шлейфы, кафтаны, фраки, головы, маски на стенах, сверкнули десятки глаз и исчезли во мраке...
Он встал, оглядел мастерскую, бросил на плечо ремень пустой сумки. Тихо щёлкнул французский замок двери. Он пошарил в кармане, положил жёлтый ключ на пол аккурат под ручкой и пошёл на Казанский. Здесь было недалеко - по пустым улицам полчаса хода. Не больше.