Почему так хорошо идти по этой снежной осклизлой тропинке? Мимо крыш, опирающихся на сугробы бахромой сосулек... что такого в этом сером морозном денёчке? Пахнет свежим влажным снегом, и он ложится нехотя, равнодушно на что ни попадя... и что во всём этом невзрачном, тоскливом пространстве? Что притягивает душу, что мучает сердце молчанием и неумением выразить свою привязанность и радость неразрывного на всю жизнь соединения с ним?
Если кто-то сформулирует это - не верьте ему. Только чужая душа с холодным сердцем может тягаться с самой природой. Чтобы объяснить эту любовь и сладостную тоску, надо родиться здесь, пропитаться ею, врасти в неё, стать её частицей, а потому и потерять возможность видеть себя со стороны холодным взглядом.
Вот и остаётся навсегда, с первого дня, с рождения любить свой край необъяснимо и нежно, где бы ни был, и что бы ни случилось... потому и нет никакого стремления избыть эту сладостную томящую тоску, а только погружаться в неё... и при том нисколько не страдать, а только пропитываться ею для успокоения души...
Церковь на месте пустыря выросла... конечно, для меня: на месте пустыря. Она когда-то здесь стояла. Потом её снесли. Не то чтобы взрывали - куда там в такой пустой местности! Добрые прихожане, клявшиеся всевышнему в преданности, так же преданно по приказу разобрали её по кирпичику и приспособили хороший материал для хозяйственных нужд. А кирпич отменный был, качественный, да ещё и намоленный! Стоят и столбы воротные из него, и коровники... вот здесь, кажется, с Катькой целовался первый раз... а может, чуть дальше... там из часовенки керосинную лавку сделали для пользы "трудящих": керосин само собой, а то мыло, сода, грабли, лопаты, рулоны рубероида да гвозди со скобами в промасленных ящиках... с запахом неповторимым...
У Катьки дед был белогвардеец... она это сама говорила и без всякого сожаления... может, даже с гордостью чуть прикрытой, чтобы власть не дразнить... хотя куда там - от пионеров отказалась: не пошла вступать. Сказала, что не хочет быть, как Павлик Морозов... ну, само собой, до комсомола её уж и не допустили... у неё такая толстая ржаная коса ниже выпуклой попы висела и ударялась о спину между лопаток, что никто из мальчишек руку на неё поднять не смел...
Я её выручил от собаки тёмным вечером. Чего они не поделили? Или подтравил кто нарочно? Цепные собаки - самые страшные. Они, когда с цепи сорвутся (не даром так говорят), шалеют от свободы и себя не помнят... с такими даже их сородичи не связываются... была у нас одна в посёлке - она когда обрывала проволоку, по которой ролик бегал, а от неё поводок, или сам поводок не выдерживал, случалось такое - вся улица вымирала... сидели по домам. Ждали, когда окно засветится у хозяина... тогда он брал топор и отправлялся по близлежащим улицам искать своего бандита... тот далеко не удирал почему-то, свою территорию охранял...
Милиция сколько раз грозилась пристрелить его, наряды посылала раза два... да пожалели: уж больно хорош пёс был! Его бы в руки настоящие, да пригреть немножко - цены бы такому преданному другу не назначить, а так... цепной пёс - дурной и злобный...
Он уже схватил её за подол мёртво и стал тянуть, чтобы повалить, а потом перехватить за что ни попадя: за ногу, за горло - тут ори-не ори, что толку, но Катька заорала так, что свисток электрички перекрыла, и Полкан этот ошалел на миг... я из-за угла выскочил как раз. Передо мной его зад с хвостом под пузом, растопыренными полусогнутыми ногами упёршимися в землю, спина чёрная резко вниз под углом к земле и там морда, утонувшая в длинной, схваченной в пасть юбке...
Тут я тоже, как с цепи сорвался, и думать некогда, и под рукой ничего... два шага и носком ботинка кирзового, рабочего я ему врезал прямо в пах со всей силой, что была, - знал больное собачье место... недаром они в знак дружелюбия или поражения живот подставляют другу или противнику, а то на спину валятся и ноги в стороны - мол, вот он я, а лежачего не бьют... он, правда, тут же пасть распустил, и я заорал: "Беги!" Не так, конечно, громко, как Катька, где ж такой голос взять!? Она рванула с места, Полкан за ней было, а я тоже в другую сторону и вполбока, с криком - он и переключился: выгнул себя в букву "С" через левый бок и за мной! Я рукой за угол забора зацепился, чтоб завернуть, тут меня сходу об забор за углом шарахнуло так, что штакетник проломился. Полкан мимо и назад, а я уже с дубиной в руке... ну, он успел меня только одни раз защемить пастью за локоть... но сквозь пальто... синее всё было месяца полтора от плеча до кисти... хозяин подоспел... выручил... даже не извинился... топор поднял над головой, и Полкан этот к нему ползком, ползком на брюхе... тот его за ошейник, приподнял ему морду: "У-у-у!" - Погрозил и уволок!
А я этому Полкану так благодарен!
Катька с тех пор меня признала. Она же всех сторонилась. Сама собой была. Я думаю: и в школу бы не ходила, если б не обязательное образование...
Отца её я боялся - угрюмый был человек. В депо работал. А мама, как мышка. У неё только голос несоразмерный был телу... наверное, Катька, в неё пошла...
Целовались мы с ней до умопомрачения... по старым дачам зимой прятались... на верхних верандах, когда солнце припекает, так тепло, что не зима вовсе... я уже без неё жить не мог... десятилетку эту домучивал... мечтал удрать скорее... Катя после седьмого пошла в техникум, в город... повзрослела... я её встречал у электрички вечером и... два года безумных. Безумных. Мне уже семнадцать было... и мы не выдержали... ну, а дальше Катя запела... в самодеятельность пошла. Там кому-то показалась. Приглянулась. Где-то выступила... я не верил, что это серьёзно, а она очень изменилась и особенно туда тянулась - в свой вокал. Потому что её никто ни о чём не расспрашивал... ни о растрелянном деде, ни о её пионерском несогласии, ни о её комсомоле... техникум она не закончила - её в какой-то хор взяли петь, а оттуда прямо в училище музыкальное местное. И его она не закончила, её в театре прослушали и взяли, в местный... я уже будто отодвинулся... она отодвинула... сходил с ума. Чего только ни придумывал: хоть бы ребёнок у неё родился, чтобы окончить все её стремления и мои мученья, хоть бы голос у неё пропал... стыдно теперь - тогда не было. Не в себе был - с цепи сорвался. По ночам с ума сходил... сначала сам, а потом, когда забывался сном, с ней вдвоём! Чего только ни вытворял! Ни разу в жизни потом такого наяву не было! Такие фантазии, что просыпался с сердцем в горле...
Она мне сказала: "Ты чем больше меня привязывать будешь, тем хуже... обоим нам хуже! Я петь буду! Понял? И не перечь. Возненавижу. Потому что люблю. Чужой бы мне был - отошла бы просто и всё. А тебя - возненавижу! Тогда всё кончится. Терпи."
Я терпел. Она уехала в Москву в Консерваторию прослушаться. Приняли. Сходу. Безо всяких знакомств же!.. Тогда я поверил, что она Богом отмечена. И уехал тоже. Так спрятался, что не отыщешь - страна большая, а чем дальше в глубь, тем больше себе принадлежишь.
Через два года услышал её по радио. Последнюю ноту поймал в передаче, но будто в грудь кто-то вцепился... и точно... когда повторяли её - у нас тогда все передачи по нескольку раз гоняли, чтобы эфир заполнить... услышал целиком и обалдел! Решил ехать в Москву живьём послушать. Приехал, а она в гастролях... дверь заграницу как раз открыли... из одной страны в другую... концов не найдёшь...
Пришлось уехать.
Через полгода опять прикатил. Заранее узнал репертуар театра, когда она в заглавной партии, и всё такое...Пела она восхитительно. И столько для меня в её исполнении особого было, мне понятного, что публике неведомо... так глубоко изнутри всё это она вынимала своим голосом... успех был оглушительный, она ослепительная... квартира у неё уже... и мы там вдвоём... и с ума сходили всю ночь... такая ночь раз в жизни бывает... она потому и пела с такой страстью и силой, что женщина была невыразимо прекрасная... божественная... Богом отмеченная... и совсем другая... не Катька, которую я знал. Конечно, время, образование, карьера, успех... вот, именно, но, главное, сцена... всё остальное так не меняет, я думаю, человека... а вот сцена!
Всякая маска переплавляет того, кто её надел, будь ты опытный актёр или юнец на карнавале... и в тот момент, когда сбросишь, её, ты уже не станешь вновь таким, каким прежде, когда надел её... опасно пускаться в эту дорогу, ибо за всё надо платить... за это лицедейство тоже... может, потому в любом конце света во все времена оно, лицедейство, и считалось неугодным Богу... ибо некто по своей воле покушается на данную свыше суть и непременно стремится переделать её... не оттого ли столько сломанных судеб и трагических кончин среди актёрской братии, да и вообще людей искусства... творчества...
Распахни глаза и отвори сердце, надень платье до пят и наклей ресницы, подложи два бугра, нарумянь щёки... Обязательно найдётся хоть один, что увлечётся тобой и объяснится в любви. А любовь забыть невозможно. Он такие слова тебе скажет, что согреет сердце и взгорячит кровь, и тебе так благостно и легко станет, что захочется вновь и вновь испытать такой миг, и ты будешь искать и ожидать его, а всегда вспоминать тот, первый...
Ну, в общем, я струсил. Понял, что делить её не сумею. И что полюбить, как её, не знаю доведётся ли кого и когда... все женщины для меня были ниже её... как ни посмотреть, что на свету, что ночью...
И она долго одна была... т.е. судьбу свою ни с кем не связывала... так до меня долетало... в мою глухомань... потом прошёл слух, что она контракт подписала и уехала петь в другую страну... да и страна то расползлась вся лоскутами...
Зато вот церкви старые восстанавливают на пустырях... и не только нефть из неё качают и лес возят, а ещё и голоса вытягивают...
Я тоже наладился уехать... там и деньги и, главное, возможностей больше... прозвучать... оказывается, и у меня голос есть... не вокальный, конечно, который кому-то нужен... а здесь никому...
Не знаю, выдержу ли долго? Есть ли там такая тропинка, осклизлая, пустырь с несвойственно новой церковкой пряничной, которой не веришь, и необъяснимо желанная тоска от любви к этому, которая даёт силы петь невыразимо прекрасно.