Аннотация: Мишка подружился с женщиной заключённой из барака, гда жили ЗЭКИ и строили Университет
Михаил Садовский
"СОРМОВСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ"
Ноябрьские следы в чавкающей глине незаметно наполняются серой водяной пылью. К утру они станут красивыми: застывшие берега, а в середине кружевная белая корочка над пустотой. Если наступить - лёд сладко захрустит, и нога провалится, надо её поскорее отдёрнуть, чтобы подошва не достала тёмной жижи на дне... Хруп, хруп, хруп - идёт мальчишка по чужим следам и останавливается от другого доносящегося звука: хруп, хруп, хруп. И чем ближе становится это хрустение, тем яснее за каждым шагом: цуп, цуп, цуп... Хруп-цуп, хруп-цуп, хруп-цуп... равномерно, глухо, неотвратимо... из сумрака утра из-за поворота выдвигается чёрная плотная масса и уже вытесняет все звуки и краски: хруп-цуп, хруп-цуп, хруп-цуп тянутся на работу арестанты... мальчишка отступает за обочину, по которой идут в чёрных бушлатах с карабинами наперевес охранники, по одному с каждой стороны. Они тоже смотрят вниз, выбирая возвышающиеся границы выдавленной по краям следа почвы, застывшей к утру... хруп-цуп, хруп-цуп, хруп-цуп... и их шаги в этом надвигающемся потоке...
Мишка пытается рассмотреть опущенные лица, но они прячутся под тёмными натянутым на голову платками с выдающимися надо лбом треугольными навесиками. Это целая рота женщин, он знает, их каждое утро ведут на стройку из Преображенского за оврагом, там они растворяются за пропускающими их воротами из колючей проволоки, а каждый вечер плетутся обратно. Сегодня его путь скрестился с их мрачной дорогой, и он стоит оцепеневший от страха перед этой массой и чувствует, как не может ни шевельнутся, ни оторвать глаз... мать не велела подходить близко, когда они идут... "может, боится, что я от них заражусь - мелькает у него, - а чем они больны? - возражает другая мысль..." И он всматривается, всматривается в лица, пытаясь уловить их и понять что-нибудь, но опущенные глаза не встречаются с его взглядом... вот он уже видит перетянутые ремнями по толстым животам чёрные бушлаты, потом бока с мощными плечами, переходящими в сутулые круглые спины... звук быстро замирает, дорога спускается под гору, и скоро даже головы не видны над кромкой земли.
Мишка ещё несколько минут стоит не шевелясь, пока мелкая дрожь не настигает его и судорога не стискивает до вопля икры ног. "Чёрт!" - вырывается у него. Он стаскивает зубами варежку с руки, обтирает ладонью лицо, наклоняется и кулаком ударяет по одной ноге, потом по другой сзади чуть ниже колен, быстро выпрямляется и поочерёдно резко поджимает ноги, шлёпая пятками себе по заду... "Опять опоздаю, - тоскливо думает он, - может, не ходить на первый урок..." Но привычно поворачивает в школьную сторону и через десять секунд уже весело трещит по узкой, оставшейся сбоку не вытоптанной полоске дороги, по которой только что прошли женщины.
Какая сила теперь каждое утро вырывает его из постели и гонит сюда? Отчего он стоит на обочине уже привычным для идущих ориентиром... что он пытается тут найти или понять... он сам не задаёт этих вопросов... может быть, они возникают в головах идущих мимо? Но они уже поглядыват на него и тоже пытаются рассмотреть...
Случайно он заметил, как одна из них искоса глядела на него, потом резко повела глазами вверх, загнав их куда-то под веки, и наклоненная голова её чуть приподнялась и как бы подалась вперёд... понятно было, что она его звала туда, куда направлялись они... и он потащился за ними, сменив своё привычное направление к школе... когда ворота из перекрещенных линий колючки, натянутой на квадратную раму, закрылись, пропустив заключённых, он прошёл сбивая усохшие стебли лебеды и Иван - чая до угла забора из такой же колючки как ворота и остановился, не понимая зачем здесь...
- Паренёк, паренёк! - Послышалось вскоре,- он повернул голову и увидел приближающуюся, легко перепрыгивающую лужицы женщину. - Милый, тя как звать-та? Да ты не бось!...
- Мишка, - ответил он сглотнув. Женщина вдруг улыбнулась, как самому ласковому слову и поправила платок.
- Слышь, Мишка, у меня сынок... затараторила она вдруг, потряхивая головой, как бы в подтверждение своих слов... - Ты в каком классе?
- В шестом, - отозвался Мишка.
- А мой в первый... вот без меня... - она грустно понурилась - У нас там... у них, - поправилась она, - у них там с тетрадками плохо... ты ба помог мне, а?
- Чего? - Не понял он
--
Я денежку принесу тебе и адресок напишу, а ты купи ему по письму и по арифметике для первого класса и отправь баньдеролью... они на почте пакуют, - уверила она, заметив его нерешительность... - Очень он порадуется. Он на пятёрки одни учится! Такой старательный...
--
Ладно... - тихо буркнул он и отступил на шаг.
- Ты чего? Мишка... - с ласковой укоризной протянула она, - Боисся? Зря... Что я кусачая что-ли! - Вдруг хихикнула она... - так ты приди завтра, не бойся... завтра другая смена в карауле... так запросто... придёшь?.. - И она повернула обратно...
--
Ладно! - Откликнулся Мишка и тоже пошёл обратно...
- Не забудь, слышь? - Раздалось сзади...
- Не забуду... не забуду...
Ночью он долго ворочался, два раза проверял трёшку в пистончике штанов - не потерялась ли. После школы долго выбирал тетрадки в "Культтоварах" и отправлял бандероль, сто раз проверив адрес по бумажке...
- Не надо! - Сказала женщина, когда он протянул ей сквозь проволоку руку и разжал кулак: на ладони лежала сдача - ровно тридцать одна копейка - всё что осталось. Она завернула его пальцы снова в кулак и накрыла своей пухлой шершавой ладошкой... - Слышь Мишка, как думаешь, за неделю дойдёт? Не спросил? - Поинтересовалась она... Он отрицательно покрутил головой...
- Не знаю... возьмите... - он снова хотел раскрыть кулак, но она опять сжала его руку.
- Слышь, Мишка, - она потянула его к себе и пристально уставилась в глаза... - ты не бойся... долговязый какой... тебе сколько уже двенадцать да... - Она облизнула губы... - ты послезавтра приходи туда за угол, за второй... Не забоишься?
Теперь ему ночью снились какие-то каникулы, и он бежал по скошенному лугу, падал лицом в копну и его всего обдавало душистым ароматом, труха набивалась за ворот потной рубашки, шея зудела и не хватало воздуха... он просыпался в душной испарине, отворачивал в сторону утонувшее в подушке лицо, смотрел, ничего не понимая, широко раскрытыми глазами в залитый лунным светом пол и снова проваливался в сон. Две мучительные ночи и напрасное ожидание в указанном месте, куда он пришёл заранее и не маячил на дороге... что-то подсказывало ему, как себя вести и чего опасаться... не дай Бог узнают в школе или дома о его прогулках... но они жили посреди голого поля на краю брошенного выработанного карьера, вдалеке от надвигающегося медленно и неуверенно города...
Три дня он ждал напрасно. На четвёртый, когда брёл обратно, сам не зная почему, наклонился и поднял ярко белую свернутую бумажку на дороге. Она потому и выделялась, что её не успела промочить морось и ноги не втоптали во всепоглощающую глину...
"Я в изоляторе не бойся приходи он с краю у оврага увижу в окно" Подписи никакой не было, но он и так понял, что это писала она... да он всё равно не знал её имени...
В окне крайнего барака он увидел её улыбающуюся с бинтом на голове и раздутой щекой. Она рукой показывала ему вправо. Он опасливо подался вдоль проволочного забора и остановился, когда кончилась стена стовшего за ним барака-изолятора. На крыльцо вышла женщина в укрывавшем её до пояса платке и спросила хрипло:
- Дуська то хто тебе? Тётка что ли? Чё молчишь? - И она поманила его пальцем.
- Да! - Просипел он незнакомым голосом и кивнул головой.
- Пришёл, миленький, не забоялся! Не забоялся... - он плохо соображал, что с ним происходит, не понимал, почему теперь здесь, в этом бараке, где так противно пахнет больницей, почему, когда он вошёл в комнату, где стояли три застеленный койки, сзади кто-то закрыл дверь на два оборота, почему она так тащит его за обе руки и усаживает рядом с собой на разобранную постель, расстёгивает его коротенькое пальто с задравшимися до локтей рукавами и говорит, говорит полушёпотом, а когда её дыхание касается его лица, всё в нём внутри обмирает и падает куда-то вниз, а ноги и руки становятся ватными...- Ты не бось, не бось, они тебя не тронут никто, это меня свои побили... от зависти, понимаешь? Ну, поймёшь ещё, разберёшься! Зависть, она знаешь, какая? - Она до чего хошь довести может, а ты не бойсь, не бойсь... ты руку то ко мне сюда положи, положи.... Сладко? Я ж тебя поблагодарить хотела... миленький... ну иди, иди сюда... я за что сижу то, хоть знаешь? Ты не бойся...милый... ну... два ведра картошки с поля уволокла с колхозного... не веришь? Чё молчишь? Не веришь? Федюнин, председатель наш, сволочь, - Она приподнялась вдруг и села... - Представляешь!? Приставал, приставал... а мне ж всего девятнадцать было да Ваське уже три с половиной,- его ж кормить надо...а Фёдора моего на войне убило! Сам подумай!.. Ну и приставал он, думал, продамся... а я не дала ему... правда, вот ей-ей, - и она перекрестилась... - Ну, он и свёл счёты за это... как раз под компанию подвёл: с несунами боролись... не слышал?... выслужился, гад... - ой, да ну их, - она вдруг весело махнула рукой... и упала назад на спину - а то вся охота пропадёт! - она тихо хихиенкла и чуть отвернула лицо... - Иди, иди скорей, иди ко мне, миленький... я тебя сразу заприметила... вон ты какой тощий да мосластый... из тебя мужик мировой получится...
Весь следующий день он простоял на опушке перелеска на другой стороне оврага и ждал хоть какого-нибудь знака из окошка. Видел, как уводили женщин на работу и вернули обратно, но её в их толпе рассмотреть не сумел... он был уверен, что она ещё в изоляторе... Засветились жёлтыми пятнами лампочки на чёрных столбах, и стихли всякие звуки за оградой...тогда он поплёлся домой, раздираемый тоской, о которой и не ведал... ночью у него случился жар с лихорадкой, кто-то кричал над ним, растирал, ему что-то вливали в рот, и он захлёбывался... дни пролетали в тумане, мало отличаясь от ночей и никак не оставаясь в памяти. Поправлялся он медленно. Часами стоял у окна, скосив до боли глаза и стараясь ухватить хоть кусочек дороги, по которой водили зеков... Когда первый раз вышел на улицу, сразу схватился за столбик, подпиравший навес над крыльцом, - так у него закружилась голова...
Было морозно, бело и ровно всё кругом.
Оказалось, что в лагере теперь жили мужчины. У ворот стройки появилась табличка "Строительство Университета". Это непривычное слово впечатлило его больше всего остального. Всё, что произошло до болезни, казалось нереальным, навеянным то ли сном, то ли книжной историей, то ли само собой появившимся в голове от сильного жара... недаром бабка его всегда ворчала: "Что в башку вобьёшь, от того никакого зелья нету!"
"Университет"! Это было нечто загадочное, заманчивое, из книжек, из другой жизни... недоступное... а тут вдруг: вот он - рядом... и строят его... дальше мысли сворачивали от несовместимости чёрной массы, которая вливалась в эти ворота каждое утро, чтобы возводить... его совершенно внезапно возникшую нереальную... какую-то волшебную, мальчишескую, яркую, как люстра во дворце культуры мечту, он терялся и снова шёл по тому же кругу воспоминаний своего миража...
"Почему-то во время болезни все сильно растут? Она бы теперь меня не узнала, наверное?" - Он рассматривал себя в зеркало... "Даже голова как-то вытянулась! Стала узкой и длинной! И волосы ещё вверх куда-то торчат!" Он хотел убрать их, пригладить, зачесать набок - ничего не получилось...
Каждый день после школы Мишка стоял здесь, переминаясь с ноги на ногу. Чуть заметно поднялись из котлована над поверхностью бетонные блоки и прутья арматуры. Колокольчик на новом столбе недалеко от входа повторял каждый день одни и те же песни. Под хрупкое на крутом морозе звучание он ждал равнодушно и терпеливо, не задумываясь ни о смысле своего ожидания, ни о сроке...
Фантазии жили в нём независимо и одиноко... теперь, казалось, что всё будет, как в новой песне, которую по сту раз на дню крутили: "А утром у входа родного завода любимая девушка встретится вновь..." с распущенными, как тогда на подушке, золотыми волосами, в лёгкой блузочке с леденечными пуговками, как у мамы, в синей юбке в горошек...
Он не знал даже как её зовут, но был уверен, что дождётся возвращенья прежней смены...