Аннотация: Рассказ о несчастливой судьбе красивой женщины
Михаил Садовский
С В Е Т А
Зачем человеку столько волос? Стоя у зеркала и разглядывая себя придирчиво и жалеючи, можно только задать вопрос и потом незаметно для себя брести за разгадкой далеко далеко, проникая взглядом сквозь расплывающееся избражение, туда, где осталось невозвратное: молодость, упругая грудь, распирающая свитер, и копна волос пшеничного цвета. Не сноп, а истинно копна... тяжёлых, рассыпчатых, привлекающих любую мужскую руку захватить их в горсть, сжать, потянуть чуть назад вниз... как делал Игорь... это уже потом, когда немножко привык и не так стеснялся... дурачок... так забавна была его неумелость и стеснительность... сам бы никогда не решился... это ж она сама ему помогла тогда... ей тоже интересно было...
Как начинают утром шушукаться в классе девчонки, она к ним, а они в сторону, дают почувствовать явно, мол, ты не наша... и никак она понять не могла, отчего они сторонятся её, что-то скрывают своим молчанием при её приближении, и очень ей тогда хотелось проникнуть сквозь эту кисейную занавеску молчания и стать с ними в кружок, и так же, чуть подавшись вперёд всем телом и наклонив голову, буквально касаясь лбом подружки, то вспыхивать от смеха и отклоняться назад, то снова замолкать в сблизившемся кружке шепчущих ртов и горящих глаз.
Какое-то неявное предположение, чувствование бродило в ней и не формулировалось, только связывалось с этой всё увеличивающейся грудью, которой она то стеснялась, то гордилась, а то и всё вместе, с этой копной волос, к которой всегда тянулись и знакомые, и незнакомые, всё то женское, томящее, ещё не оцененное по-настоящему и не прочувствованное, не наполненное умелой уверенностью, приходящей через страдания и страсть. Она этого ничего не подозревала даже тогда, то, что бродило в ней, не формулировала, никак не определяла...
И поэтому когда заметила, как этот мальчик тонкий, гибкий, с удивлёнными глазами стал вспыхивать при её появлении, как он заливался краской и бледнел, как старался выразить то, что было ей итак понятно, она стала сама приручать его... не то чтобы была влюблена - он нравился ей. Приятно было иметь его рядом с собой. Иметь. Как... как сумочку, модный рюкзачок из кожи с блестящими пряжками... капризно приказывать или смиренно просить невозможного... он на всё был согласен. Он вовсе не играл. Он всерьёз. Он умирал по ней... жизнь начиналась там, где появлялась она, и там кончалась, где она исчезала... косточки его полусогнутой ладони, по которым считают дни в месяцах, сладко упирались ей в грудь с боку, когда он брал её под руку, и она чувствовала, как он каждый раз при этом вздрагивает... а когда он снизу подставлял ладони под её свисающую за спину копну, голова чувствовала освобождение от постоянной тяжести и будто тянулась вверх, а потом начинала чуть чуть кружиться от непривычной лёгкости... однажды в такой момент она покачнулась и оперлась на него, навалилась всем телом, и тогда вдруг исчезла его скованность, и общий стон объединил их, и она поняла, о чем шептались девчонки, и назавтра была уже с ними...
Как они догадались о том, что произошло?
Игорь надоел ей очень скоро. Просто оказался не нужен. Он был скучным, сосредоточенным на одном. Ему ничего не надо было, когда она рядом, а когда её нет - нужна была, опять же, лишь она одна.
Ох, и здорово она объяснила ему тогда всё, всё... и просила не стреляться, не вешаться, не травиться, а с благодарностью вспоминать её всю жизнь за первый опыт. Она знала откуда-то, что первая любовь проходит. Почти всегда. Это как ветрянка... свинка... какие там ещё не очень страшные детские болезни!?. Не могла же она, в самом деле, выйти за него замуж, как он просил... итак в школе стали приглядываться: кого бы выбрать в козлы отпущения, чтобы искоренить крамолу... новости! Они-то про учителей знали всё!..
Она делала карьеру. Делала расчётливо и успешно. И мужчины очень любили помогать ей, подержать на ладони тяжеленную копну волос, чуть поднимая и опуская её, как бы прикидывая, на сколько потянет... на сколько фунтов... радости и удовольствия... она постепенно определила эту цену.... Боялась завысить... но вот удивительно - ни разу такого не случилось... то ли она была осмотрительна и осторожна, то ли так тяжелы и желанны были её волосы...
За Юрия вышла радостно, сознательно, лукаво оценивая со стороны, как выглядит в такой паре, как он смотрится - ведь дипломат! Секретарь посольства... Они жили дружно, и она не давала ему поводов для ревности. Во всяком случае он никогда ни о чём не догадывался.... А у кого таких случаев не было в жизни... Она постепенно успокоилась. Родила дочку. Сначала сидела дома - нянчила, потом "на шее у мужа" - все любовались красивой парой. Казалось, ему износа не будет: широк в кости и спокоен - хоть кипяток под него... в себе носил всё, наверное, а это невыносимо оказалось для его прямолинейной натуры... юлить и обманывать, интриговать и куражиться... он был совсем из другого департамента. Спутал входную дверь.
На поминках мужа к ней подошёл Николай. Положил руку на плечо. Стиснул его и чуть потряс: "Света, его спасти было нельзя. - помолчал и добавил: - Он жил поперёк себя. Эта власть так питается... не казни себя."
Она осталась вдовой в сорок. Утончённой, избалованной, устроенной в жизни - ей быстро нашли место заботливые друзья, и журналистское образование пригодилось... никто бы не поверил, что внутри горевало не сердце... конечно, больно и хлопотно, но ведь надо жить, растить дочку...
Она любила подолгу сидеть дома на толстом светлом ковре восточной работы, отставив назад за спину руки и отбросив голову между угловато поднятыми плечами так, что волосы свисали и касались концами того же самомго толстого персидского ковра...
Это была открытая поза... но, очевидно, совершенно неприступная... опять ей пришлось решать за того, кого она хотела видеть рядом с собой... Николай был старый друг мужа, спасший его во время первого сердечного приступа... он не должен был искать общий язык с подрастающей дочкой - ведь знал её с детства...
Они поженились просто и естественно: она однажды похлопала ладонью по ковру рядом с собой, приглашая сесть, и совсем откинулась назад, когда заметила какое-то сомнение в его глазах... за окном шёл густой снег, он прыскал из под колёс фонтанчиками и ложился уже обратно на дорогу посеревшим и безжизненным...
Через неделю они уехали за границу кататься на горных лыжах. Он вообще не любил спорт - только бесконечно бродить пешком по лесу... пришлось учиться - её друзья оказались из другого круга. Его - ей не пригодились... надо было участвовать в каких то раутах, приёмах... он перешёл на работу в модную клинику - Света устроила... и опять её выбор казался всем очень удачным - "красивая пара"...
Но он всё время пел не свою песню. Ничего не говорил ей, но она чувствовала и приписывала это недостаткам его воспитания... забыла наверное, что своего "простого" детства так и не преодолела... с отцом, невоздеражанным на язык, боялась появляться на людях, а мать не любила за её покорность...
Николай скончался в собственной клинике, в реанимации, где спасал людей, и когда ему стало ясно, что с ним, сам пока не потерял сознание руководил своим спасением... но не сумел спасти...
Теперь ей было сорок восемь... главное сорок.... что там дальше не важно - так считала она. Но ни массажистки, ни её собственные старания не могли спасти от того, что мелькало в глазах... упрятанные, ухоженные морщинки надо было высматривать... а то, что выплёскивалось взглядом, порой поражало, подчас отталкивало... и только копна волос была по-прежнему такой же плотной, свежей и пшеничной... и мужские руки невольно тянулись к ней, чтобы сжать в кулаке и подержать на ладони... и снова многим казалось невероятным счастьем зарыться лицом в этот немыслимый пахучий водопад и потеряться там хоть на время...
Зачем надо столько волос одному человеку... зачем? Какой-то нерастратный золотой капитал... неприкосновенный запас... Нет. Прикосновенный. Нерасходуемый - "скатерь самобранка"... "горшочек вари"... "поди туда - не знаю куда"... сказка... она знала, что ей надо из того незнакомого "куда"...
Что там, что... что мелькает в затуманенной переживаниями амальгаме? Может, что-то завтрашнее? Новое? Что новое, может быть? Новый... мужчина? Муж? Зачем? Дочь выросла. Она устала. От незаметного постоянного напряжения - как шея от необходимости постоянно держать голову, оттягиваемую назад пшеничной копной. Устала держать себя на плаву... и всё чаще вспоминала Игоря... как он умирал и горел тогда - совершенно не представляющий, как жить иначе... и все слова, нашёптанные ей на ушко пока сознание не улетало куда-то в горние выси, не покидало его и оставались только рефлексы... теперь постоянно выплывали эти короткие междометия и казавшиеся тогда нелепыми клятвы...
Безжалостное зеркало. Какой-то восточный шейх, не из сказки ли Шахерезады, заказал мастеру зеркало, которое угадывало его желания и показывало всё в угодном виде...
Она, совершенно не понимая, что делает, выдвинула ящик из подзеркальной тумбы, подняла оттуда огромные портняжные ножницы с петлями, проглотившими все её пальцы, свернула голову на сторону, захватила левой рукой толстенный пук волос и клацнула по ним ножницами! Ничего не получилось. Несколько золотых паутинок повисли на рукаве её халата. Она снова растянула ножничную пасть и опять клацнула по волосам... и ещё, ещё, ещё... Слёзы текли по её щекам, она молча остервенело резала и резала свою копну под корень, вырывая волосинки и вскрикивая от боли...
Она не знала и не задумывалась: зачем... только чувствовала: что должна - чтобы жить дальше!
Через полчаса она увидела перед собой круглое лицо деревенской простушки, шею в поперечных складках, вырастающую из пёстренького халата, голову с торчащими во все стороны неровными рыжеватыми лохмами и глаза, в которых не было ничего кроме вопроса: Света, зачем ты это сделала?