Аннотация: Воспоминания летчика шесть лет бывшего на войне. он возвращается домой с двумя звёздами Героя к жене, и воспоминания этих пропущенных лет мкчают его.
Михаил Садовский
УТРО
Почему мы так любим укрыться с головой? Оказаться в защищённости своего предрождения? Или в удобстве самого первого человеческого жилища, выщербленного в горной крепости необузданными силами образующейся земной тверди?..
Уже дрогнула первая звезда и туманная серость, размывающая контуры, медленно стала опускаться с небес. Влажно блеснули застывшие ветки. Ударилась о них и звонко отскочила первая капля птичьего голоса... материнская рука отогнула край одеяла, и неожиданная свежесть, скользнувшая на щёки и в распахнувшиеся ноздри, стала медленно, в такт рассвету растекаться по всему телу, возвращая его из сладкого беззаботного небытия в повседневность...
Так счастливо начиналось когда-то утро.
Может быть, за столько веков человечества метафора устала и тащится, как старая ломовая лошадь, мечтающая о клочке пахучего сена, которое ещё два дня назад было свежей травой и сладко подвялилось под солнцем на том месте, где срезано косой на росистом рассвете...
- Ты просил разбудить в восемь - слышится ему сквозь медленно отступающее детство. Он замирает на несколько секунд. Сознание вливается в него, наполняет стыдом за прошедшую ночь, горечью до отвращения, до... до черноты, до отрицания... он зажмуривается, шумно выдыхает остатки воздуха и мгновенно широко распахнутыми глазами впивается в яркий свет, жадно глотает воздух и резко садится на постели...- Ну, что ты?! Что ты?! - журчит она ласково и гладит его по щетинистой макушке... Он снова спрятался - теперь только, опустив лицо в свои грубые, морщинистые, шершавые ладони... потом отрывается от них смотрит, закинув голову, ей в глаза и снова прячет лицо... уперев его в её сладкий упругий живот... обхватив талию руками и вдавливаясь упоительно и безмятежно в её тело...
- Прости меня, прости!.. - шепчет он и чуть покачивает головой, не отрывая лица... - Прости за всё! За жизнь мою нелепую, за обиды все, за эту ночь полоумную - не знаю, что накатило... не знаю... прости! - тут он поднимает лицо, встаёт, берёт её за плечи и пристально вперивается взглядом глаза в глаза... - Знаешь, так было однажды... там... - она знает: там - это откуда он вернулся с двумя звёздами и навсегда замкнутым ртом, поэтому в её глазах невольно очевидно проблёскивает удивление, и он гаснет: - Ладно. В другой раз... расскажу...- он отходит к окну, смотрит на серый штакетник, загороженный кустами, на знакомую сетку яблочных веток, пустую улицу, кажется, ни на один мазок не изменившуюся за шесть пропущенных лет... шесть? Пять, наверно, ну, не важно... будто это перед глазами не жизнь, а картина... он бы рад написать такую... а потом приехать на то же место... как сейчас...
- Ты опоздаешь... просили в девять... скоро придёт машина...
- Пошли они! - огрызается он и снова вспыхивает... - Знаешь! Я ведь никогда не плакал. Даже в детстве... когда больно... или ещё хуже: обидно... - что со мной было... старею?
- Нет. - тихо улыбнулась она и сладко качнула головой... ты не стареешь... мудреешь... взрослеешь, может...
- Это мне не грозит... А ты знаешь?!. Я ведь спас его потом. Да. Так вышло... промелькнула, правда, как я потом вспомнил, такая мыслишка подлая... врезать ему короткой сзади... промелькнула... вот я и маюсь, наверное... а ведь спас!... никого не оказалось больше... я и он - на взлёте, а остальные уже парами... неожиданно всё получилось: обстрел, бомбёжка... и если бы я не прикрыл его - всё! Хана ему!.. И выбора нет, и времени тоже... я только потом сообразил тоже, что о себе-то не успел подумать... всё, как в автомате сработало... как по уставу положено... и он потом в тот же вечер подписал рапорт - отпустил меня... значит, и его проняло... страшный был человек. Суровый и злой... там злым плохо было... с самого начала меня не отпускал - хотел свести счёты, я, думаю, за всех - со мной: чего только ни делал, сука! Какие мне аппараты подсовывал! На них не то что боевой вылет, на них на земле тренироваться страшно - рассыпются... а я, как заговоренный был, ни... - он почувствовал ругательство на губах и только махнул рукой... - И ты подумай: два года! Я уже, знаешь, тоже в раж вошёл: - На, - думаю, - Сука, на тебе! Подавись! Вернусь живой, врежу, уйду в свой домик, в подушку уткнусь и дышу, а затылок от того, что полчаса назад было в воздухе, - мокрый. А сам зубы только сожму и цежу ему, про себя, конечно, - Накося! Выкуси! Сука! - Мне, кажется, я его больше немцев ненавидел... и он чувствовал, конечно... и ребята за меня просили, чтоб подписал рапорт о переводе, ну, не жить нам вместе, - а он - ни за что... упёрся, как баран... сука... А потом, когда меня перевели, он погиб сразу... бою в третьем или четвёртом... я вот всё время думаю: может, его моя злость держала?! А я ушёл - он расслабился... и всё...
- Чаю хоть попей... а то мне пора тоже!.. - грустно прошептала она и положила ему на спину руку...
- Я вот и думаю, - он даже не обратил внимания на её слова.... или не слышал...- может, и у меня конец скоро... раз я так распустился, что плакал...
- Это тебя война отпускать стала... - сказала она уже совсем тихо и опустилась на кровать...
- Через столько лет? Правда?
- А некоторых вообще не отпускает... никогда... мой дед по ночам во сне рубал всё кого-то... никто так и не узнал: красных ли, белых... какая разница... он тоже никогда ничего не рассказывал... и тоже по ночам иногда плакал... бабушка тогда его каплями поила... на весь дом так противно пахло будто запаренным послёном...
- И я тогда, знаешь, больше всего, чего испугался... - она подняла на него глаза и покачала головой... - что всё равно не простил его... мне так страшно стало, что я таким же жестоким сделался... от него заразился... - видишь: всю жизнь забыть не могу! Убивал - ничего! Это ж бой! Даже иногда, когда лицо чужое мелькало... а тут испугался... и вот, значит, опять всё вернулось... жизнь прошла, а ничего не сделал, ничего не умею, ничего не нажил... мне же сорок! Маша! Сорок!.. - за калиткой легонько, как бы стесняясь, что заявляет о себе, гуднула машина... Они оба замерли от неожиданности и с сожалением опустили плечи. - Скажи ему! - вспыхнул он и вскочил, - Если ещё посигналит... - он сжал опущенные кулаки, - да ладно, - махнул он рукой, - Скажи: через пять минут буду!.. - она вышла, скрипнув дрверью.
Он огляделся, после стольких лет отсутствия вспомнил, где может храниться его бритва, а то, что она хранится он даже и не сомневался, как не сомневался вчера, что найдёт впотьмах этот домишко на окраине и что она ждёт его, и что одна, и что ничего не спросит и не надо никаких оправданий, словно он только утром вышел из дверей, спустился по выщербленным, подгнившим ступенькам и вот теперь, чуть припозднившись возвращается домой...
- А знаешь, парнишка этот забавный такой! Писатель! Я ему вчера говорю, когда нас познакомили, - Описывать будете? Репортаж с места событий!? И что он мне ответил?
- Он подождёт!- сказала она и снова присела на кровать.
- Говорит: я не журналист, я - писатель... значительно так!..
- А в чём разница? - спрашиваю.
- У них другая специальность: они из дерьма конфетку должны сделать - иначе не напечатают...
- А ты?- говорю...- И он мне отвечает:
- Я, товарищ полковник, сюда как гость приглашён... как и Вы... Вы за подвиги свои... я - за книжки... до подвигов не дорос. Родился поздно...
- Понимаешь? Вот, видно, меня с этого и повело... я его и не хотел обидеть вовсе... только он говорит: "Родился поздно!" А его уже за книжки приглашают на такие праздники громоздкие, всесоюзные... А я что? Что от меня останется? Что?..
- Может, что-нибудь и останется! - хитро улыбнулась она.
- Эх, Маша! - он вдруг почувствовал, что опять сжимается горло и плотный комок перекатывается точно за кадыком. Почувствовал, как наливаются слезами глаза, наполняются тяжестью руки, и какой-то страшный стон непонятной обиды распирает грудь и старается вырваться наружу...
- Тихо, тихо, тихо... - она подскочила к нему и стала гладить по голове, по плечам и целовать подряд лоб, глаза, щёки, губы, шею, приговривая с придыханием: - тихо, тихо, тихо... миленький, тихо, тихо... - откуда она знала это волшебное материнское слово, которое снимало любую боль, прогоняло любую обиду, ограждало от любой напасти, и фонтанчик воздуха, вырывавшийся с этим лёгким "и", остужал, как сквозняк, и согревал, как радость... - тихо, тихо, тихо... миленький ты мой, тихо, тихо... - и он опять заплакал, как ночью, уткнувшись в изгиб её податливой шеи и теряя дыхание, как не плакал никогда в жизни... ни в своём детдомовском сиротстве после ареста родителей, ни когда били в тёмную до полусмерти, как "сына врага народа", ни когда зашивали без наркоза по живому, ни когда командир эскадрильи, вглянув в его анкету и на невзрачную фигуру, по блатному сплюнув сквозь щель в передних зубах и матюкнувшись, пробормотал так, что было слышно "На хрена мне такое говно присылают..." - ты только не думай ни о чём, живи и живи... живи и не думай... тихо, тихо, тихо... и говорить ничего не надо... не надо... зачем... я вон сколько лет ждала... - прошептала она без обиды и тоже тихо заплакала... я ведь ждала и ждала... а тебя всё нет и нет... сколько лет прошло, сосчитай... а знала, что придёшь... тихо, тихо... ты ещё всё успеешь... тебе только сорок... всего то... ты ещё всё успеешь!..