Аннотация: Молодой вокалист добивается верхних нот
Безотчётно и равнодушно проскальзывала прежняя жизнь сквозь фильтры памяти... странные и необъяснимые вещи происходили с ней - что-то важное, что прежде волновало до "быть или не быть", ускользало бессседно, что-то второстепенное, даже вовсе незначащее, оставалось навсегда. Больше того: порой эпизод, запомнившийся случайно, со временем становился таким дорогим и необходимым, что всплывал неожиданно в трудные моменты жизни со всё большими подробностями, неизвестно откуда возникающими... какая-то лесная поляна октябрьским солнечным утром, ослепляющая до необходимости совсем закрыть глаза, а потом в удивлении сквозь щёлочки под ресницами обнаружить, что она покрыта гладким зеркально шлифованным льдом... и через несколько шагов, ступив на него, обнаружить под ним в совершенно голографическом виде коричневые шляпки горькушек и красные сыроежек... они не успели спрятаться... даже наоборот: высунулись навстречу дождю омывшему и обманувшему их... и утренний резкий вал холода так удивительно, музейно решил их судьбу, поместив в редкостную ни с чем не сравнимую витрину, которая так и осталась в памяти со своим хрустальным блеском до хруста и неестественно яркими красками грибных шляпок и шелковистых локонов травы...
Много профессий он поменял. Много побродил по свету. Когда стал задумываться: почему? Что носит его с места на место и от дела к делу? Понял, что искал несуществующее - вольность! Не свободу ограниченную со всех сторон и выставленную на показ и для приобретения в пользование - но Вольность... т.е. нечто романтическое, может быть, несуществующее, или слишком дорогостоящее... но остановиться не мог... не связанный ни обязательствами, ни домом... проще сказать: сирота предстарческого возраста, растерявший на жизненных ухабах, всё то, что большинство цепко волочат за собой и на себе...
Когда немного разобрался - не захотел менять ничего... даже больше того: расширил круги, по которым носит жизнь... да это как-то само собой получилось... другие времена пришли, кордоны морали и стран порушили...
Сейчас он стоял лицом к окну и наблюдал: внизу растекалась жизнь, превращаясь в тоненькую, чуть покрывающую поґверхность земли прослоечку... всё маленькое, хрупкое, муравьиное, чёрненькое... и то что здесь мучает, заставляет, обещает... да всё, что есть - там становится неґвидимым, незначимым, пустяком, дрянью просто... неслышимым и ненужным...
Нота его ученице за спиной никак не давалась..."У-а... понесло! - думал он...- Мне надо сделать ей ноту, чёрт возьми, а то уйдёт к другому... и права... а жаль будет.... Хороший заработок всё же..."
Приятель, как только он приехал, устроил ему этот урок сразу, опираясь на его небезызвестное имя... и успехи у девицы налицо - почистил ей голос, будь здоров! И сип ушёл, и низ не качается... а эта нота проклятая... переходная... визжать начинает, будто её... да... будто её насилуют... конечно, для "простой" публики-то сойдёт... но она ж пробоваться хочет и туда, и сюда... "У кого занимались? - спросят. Спросят обязательно... - Да?" Чего ж удивлять неудачами...
Как меня гоняли-то!.. нет. С ней так не получается! А голова - пустая: сама не сообразит - дурочка... да и чего она должна соображать, если деньги мне платит?! Может, чего-то позабыл я? Надо пройтись с самого начала... потихоньку... потому что словами я ей всё равно не объясню... и слов у меня этих не так много на их наречии...
- Вот... Слушай!
Чужим сюда пришёл я,
Чужим покинул край.
Из роз венки сплетая,
Был светлым тихий май.
Улавливаешь?
Тут... слушай: атака! А потом сверху ниточка, как ручеёк с горки... такой блестящий, змейкой между камней... змейкой, льётся... понимаешь? - он ясно себе представил и стал помогать жестами... - Ему деться некуда... он должен вниз скатиться, а ты его удержать, удержать... и... Снова! Наверх! Туда, где была! Положи пальцы сюда... да не бойся! Сюда! Сюда! На мою переносицу с двух сторон! Слушай: "Чужим!..." А ? Как? Чувствуешь, как вибрирует? Рвётся! Вниз! Ручеёк бежать хочет! А ты держи... у нас знаешь, такой полководец... непонятно? Генерал. Понятно?... он говорил: "Тяжело в ученье - легко в бою!" А может, не он говорил... ну, неважно... ты сейчас подольше её подержи... так вот скажи ей: подожди, не уходи, не убегай... а потом она и найдёт своё место - сама там будет сидеть, когда ей удобно станет...
Он снова отвернулся к окну и махнул рукой... неуверенно, как на вожже из ямы вытянутая наверх заскрипела нота. Он невольно сморщил лицо и сразу разгладил его, как только ощутил гримасу, - вдруг она в стекло заметит... и концертмейстер эта мымра...
На самом деле учить он не умел. Пел прилично, а учить не умел... теперь уже ему бессмысленно было вступать в борьбу на это поле... он должен был стоять на обочине... но быть просто зрителем не мог... стал пробоваться в наставники... честно сказать, сомневался... совесть мучила... тут ведь тоже, слава богу, конкуренция не меньше, чем перед дверью на сцену... но желающих - пруд пруди... что ж я на безрыбьи - рак? - задавал он себе вопрос... и отвечал честно: - А хоть бы и так... пробую - другого способа нет... и вокал - это такая химера неуловимая... а со мной, как было?..
Этот "фа-диез" тогда поперёк жизни стоял, как забор неодолимый... плетень... - не перескочишь - бросай, к чёртовой матери... уж я и слушал, и пробовал, и... неправильно что-то заучил... и под роялем, уперев спину в верхнюю деку, пел, и живот утянув, - грудным дыханием, и... чего только ни делал... пока на старушку свою случайно не набрёл... сколько ж лет назад это было?! Господи!... Уа!..
-- Деточка, иди сюда, иди... положи мне пальцы сюда, да не бойся... я старая, но не развалюсь...на переносицу - с двух сторон! И держи! Сусаночка, подыграйте, пожалуйста! "Если б я птичкой по небу порхала!" - Чувствуешь? Не притворяйся остолопом! Давай! Сам! А я тебе надавлю с двух сторон на твои подреберья ладонями! Давай! Не демонстрируй мне свою спирометрию: не надувайся! Нахватаешься воздуха - он тебе так давит, что связки сжимаются... бери немножко... ну! Давай!.. Сусаночка, подыграйте... "Чужим сюда пришёл я!" Во...во...во... уже лучше.... Отдыхай! Представляешь, что моя учудила! Сашка же, муж её, по командировкам... так теперь он вернулся... ну, месяц назад... полгода не был дома... они друг на друга как набросились... и, что ты думаешь? Представляешь: второго смастерили... Сразу! Черти!.. Нет, ну ты подумай! Этому полтора, а они второго... ну, я тебя спрашиваю? Нет же покоя... Мы же в этом общежитии... то есть квартира, конечно, но на первом этаже общежитие... а там, сам понимаешь - одни вундеркинды, гении! Им же, правда, заниматься надо... трубача вообще под лестницу выгоняют, потому что он уже всех оглушил.... С утра до ночи... Подумай - так они второго!.. Я там, в солнечном заполярье, и то тише жила - барак был. Но своя же комната... и тихо... полгода вообще темнота - спи, как в берлоге... а тут покоя нет... а когда Николая освободили... она мечтательно закатила глаза и даже причмокнула языком...
Сусана поднялась: - "Я за чайком схожу!" - сообщила она и вышла из класса...
Старуха покачала вслед ей головой и скорчила рожу.
-- Не любит она это слушать... а мне рассказать некому... она-то знает... осуждает меня... мы с ней тридцать лет знакомы... она считает, что я не должна была, как декабристка за мужем тащиться... она думает, что коллоратура дороже мужа... что тут у меня была карьера, театр, жизнь... а там я по тем ещё клубам и выселкам пела вместо театра... ну, что говорить... конечно, я вру... здесь в моём сумасшедшем доме лучше, чем там... а потом... потом, что мне там делать было, когда Николай умер?... он через два года умер...когда вернуться решили, и Машка маленькая... а тут вызов прислали из филармонии... я ещё не весь голос там пропела... конечно, театр уже всё... накрылся... ну, филармония... у сопрано, какая дорога? - Короткая... очень... имя ещё вернуть можно ... справку прислать... а голос? Его ж не реабеллитируешь... а, ладно... ну, ты представляешь... второго соорудили!.. Ну, отдохнул? Ты что думаешь: я из ума выжила и болтаю, болтаю... Нет. - сказала она очень серьёзно и встала перед ним, задрав голову, потому что её лицо приходилось ему точно напротив сердца. - Твоя нота там начало берёт... там. - она ткнула отогнутым большим пальцем себе за плечо, назад. - Я тебе сделаю диапазон, сделаю: давай - и не жадничай не хватай лишнего воздуха... а то получается, как в пословице, а перед смертью, правда: не надышишься! Ну... давай! Молись!.. Это вечное и уйдёт в вечность с нами, откуда пришло. Молись!
Каро мио бен! Креди мио ль мен!...
Я отпил воздуха, закрыл глаза, отрвался от земли и полетел на этой мелодии, на каком-то послушном, гибком трепещущем углами ковре-самолёте, и лёгкость наполнила меня под бесконечной синевой, и я чувствовал под собой глубину пространства... и мог теперь свободно опускаться и подниматься, и ощущать, как вибрирует под ногами плоскость, на которой я стою, и эта вибрация передаётся всему телу, оно само трепещет, и голос сладко щекочет внутри, уже не вырываясь а плавно изливаясь... и теперь, когда мелодия так свободно поднимает меня и я могу на неё опереться, я вижу благословенную солнечную даль, где она началась, снежную пустыню, над которой пролетела и там, выстояв и презрев все морозы и смерти, повернула, подхватила меня...
Дверь чуть хлопнула, пущенная назад пяткой вернувшегося концертмейстера.
-- Браво, браво! - Сусанна поставила два стакана в подстаканниках на рояль и безшумно изобразила хлопки, садясь на место, за клавиатуру, - Зоя, что ты сделала за десять минут с этим милым оболтусом?! Браво, браво!.. - Давайте повторим! Не потеряйте ощущение, ощущение, понимаете?!...
-- Пусть пьёт чай. - возразила Старуха и уселась в своё кресло. - Теперь он не потеряет его до тех пор пока жив будет...Я ему рассказала вечную тайну... я смогла рассказать ему, чего стоит нота, Сусанночка...
Теперь, глядя в окно с высоченного этажа, он вспомнил всё так отчётливо, будто ему только что дали прожить навсегда ушедший день снова. И он вдруг почувствовал, что, наверное, сумеет научить её... только... только надо объяснить этой красивой, даже холёной молодой женщине всё то, что он прожил и знает сам... как привести её к мелочам своей жизни, чтобы понимать на одном языке... и один ли он у них... у неё, выросшей без войны и голода и у него, у его старухи... с таким скрытым восторгом рассказывавшей ему о том, что самой ей не задалось в жизни, но не словами, которыми всё равно точно не скажешь, что чувствуешь, что хочешь, а только интонацией...обо всех обидах и потерях, скрытых за отдающей восхищением и удивлением фразой, как её "Машка и Сашка отковали второго"... как же передать это? Чтобы она могла взойти, выражаясь картинно, туда - высоко высоко наверх, где прозрачный воздух и надраенные звёзды ясно пишут тебе твою судьбу, услышать свою мелодию, сильно постараться понять её однажды, опереться и запомнить это на всю жизнь...