Аннотация: Вокалист, молоой человек боится верхних нот
Михаил Садовский
ЭЙШЕТ ХАИЛЬ
( "Эйшет хаиль" (Мишлей, 31:10-31, "Сидур кол йосеф")
Одинокому кажется, что мир стал огромным и ненужным. Когда рядом с тобой освобождается вдруг место, которое долго, нет, всю жизнь было занято любимым, его невозможно заместить. Пространство будто бы и затягивается банальным и повседневным, а место не замещается. Пустота существует в заполненном пространстве... Это странно... Может, там молекулы раздвигаются и оставляют пробелы для чувства вечной потери, тоски и неприкаянности.
Но человек, не задумываясь, а следуя натуре, пытается выправить, одолеть, выжить и начинает неспеша суетиться... неспеша... Всё время его преследует несопоставимое, бесконечное, неотвязное и... пустое, пока он вдруг не обнаруживает нечто, кажущееся ему спасением.
Когда прошёл год и настало время ставить памятник, Хаим зашевелился, забегал, засуетился - вышел из оцепенения... Он словно вернулся к тому, что умел делать, и неважно, кому и по какому поводу. Но всё оказалось беспрепятственно просто.
- Хаимке, - слышалось ему, - ты придёшь навестить меня?
- Форштейцах! Конечно! Их вел кумен!.. Я приду! Форштейцах... Милая моя, дорогая! - он останавливался посреди улицы и бормотал себе под нос, но ему казалось, что голос его звучит гулко и раскатисто, как под сводом синагоги...
Эйшет хаиль миимцо верохок мипминим михрох.
Ботах бох лейв балох вешолом ло эхсор.
Гемоласху тов вело ро кол емей хайехо.
Доршох тцемер уфиштим ватаас бехейфец капехо... ( Кто найдёт себе жену столь совершенную? Дороже жемчуга она ценою. Уверенно в ней сердце мужа её. Заработанное не будет растрачено. Воздаст она ему добром, а не злом во все дни жизни своей...)
И он отправился на кладбище. "Хорошее местечко - высоко, сухо... Вон он, Манхеттен, совсем рядом... Когда такое солнце, видно даже окошки в небоскрёбах. Здесь неплохо лежать! Не зря я заранее позаботился и купил это место...
- Ой, Хаимке, а клок аф мир! - услышал он вдруг голос матери, - Хаимке, мы пропадём тут! Мир дарфмен эссэн унд шлофн, ой вейз мир! Хаимке... Вос велт мир тон? Что нам делать...
А разве он знал, что делать? Что делают местечковые мальчишки в двенадцать лет?
- Ой, Хаимке, а клок аф мир!
Машина подъехала бесшумно, и три здоровенных парня с широченными выгнутыми спинами ловко и неторопливо сняли с кузова камень и поставили на приготовленное место...
- Вы не беспокойтесь! Мы всё сделаем, как договорились, и потом позвоним вам...
- Я не беспокоюсь, просто... мы привыкли быть вместе...
- Не понял? - переспросил рыжий.
- Я с Цилечкой столько лет прожил, что привык... вместе...
- Хм... - крякнул другой рабочий и подтолкнул рыжего... - Вы только надпись ещё раз проверьте...
- Надпись, что надпись! - заговорил вдруг Ефим. - Вы же умеете на месте выбить несколько цифр, чтобы не таскать камень туда-обратно... Он же тяжёлый!
- Ну конечно! Конечно!..
- Я уже заплатил! И счёт в конторе... Так что, когда я умру, останется только добавить число и год... вот сюда...
- Ну напрасно Вы так... Бог сам знает, кому сколько отпущено... Не волнуйтесь...
- Разве я вам помешаю?
- Нисколько! - запротестовал рыжий...
- Так я с ней побуду! И мне легче, и ей спокойнее...
- Хаимке, ты совсем потерял голову! Так же нельзя! Кто за тобой ходить будет? Не сиди на камне...
Но уже стучали колёса, как звонкие молотки по камню, и он бежал на станцию к составу с красными крестами на вагонах, из открытых дверей которых раненые бойцы предлагали свои пожитки... Он бежал, потому что теперь от этого зависела их жизнь. Вся жизнь была в этих последних ста рублях, которые он взял у матери и должен из них сделать двести, и триста, и, может, тысячу, но надеяться больше было не на кого, и в голове его в ритме колёс стучало: "Дарфмен лебен! Дарфмен лебен!" - Мама по-русски говорила плохо, зато она хорошо рожала, и все они шестеро мал мала меньше высыпались сюда из теплушки, потому что те, кто остался и попал под немца, уже никуда не спешили... И камня над ними никто не поставил... А он бежал к вагону, потом от вагона, но уже с мешком, в котором лежали армейские ботинки, почти неношеные, и две пары ненадёванных кальсон. Он никуда не убегал, и никто за ним не гнался, но в затылок ему, как холодное дуло, упёрся голод. Он бежал со своим мешком на толкучку и по дороге присел отдохнуть на камень, потому что хотелось есть и тошнило, оттого что кружилась голова... "Хаимке, ты встанешь с камня? Ду форштейст нихт?" - "Циля, откуда ты знала, что мне говорила мама в детстве?" - "Ой, а клок! Где ты достал это? Хаимке!.." - "Надо же жить как-то! Всех же кормить надо! А я всегда был старший... Так вышло. Даже когда ещё во время войны сильно израненный отец вернулся, я был старший... У него были руки балэголэ (биндюжника) и сердце раввина, он хорошо делал детей и не думал, на кого их оставит... Разве тридцать семь - это возраст, чтобы умирать? Но когда я через много лет сам решил жениться, я хотел только такую, как мама... Ой, Хаимке, а клок аф мир!"
Он встал и смотрел, как они уносят инструмент обратно в кузов, как сгребают и увозят лишние просыпавшиеся крошки застывшего бетона, мелкие осколочки гранита и разравнивают запылившуюся белым цементом землю... Когда он хоронил отца, не так было... Там, далеко... Не так было... Он всю жизнь кормил, доставал, вывозил, устраивал... Так вышло - у каждого своё дело в жизни, и он любил своё дело. Любил, хотя никто не мог сказать, кто он. Люди были инженерами, врачами, художниками, а он доставал, менял, кормил, делал деньги... и никому никогда не говорил нет, потому что всю жизнь всем чего-то не хватает и что-то надо... И он любил, когда ему люди говорили спасибо, радовались и ещё удивлялись: "Где вы это взяли? Это же невозможно достать!" Эти ампулы с лекарствами, банки с краской, канистры с маслом, серёжки с изумрудами и сапоги с мехом... И когда его дети оставляли недоеденный кусок, у него болело сердце... Не потому, что он был жадный, а потому, что этого куска не хватило кому-то из его братьев и сестричек там, далеко-далеко, в продутом войной и горем чужом доме, который невозможно было натопить, и этого дарящего тепло и жизнь куска не оказалось на дне серой алюминиевой миски...
- Хаимке, что ты сидишь тут? Алц обгемахт! Всё сделано... Унд ду кенст геен... И ты можешь идти... Мне сегодня будет спокойнее, потому что ты не будешь нервничать и волноваться, что они что-то не так построили. И зачем ты приделал уже своё фото? Мне же его всё равно не видно... Ты торопишься ко мне... О, я помню, помню твоё нетерпение... мой дорогой...
- Хаимке, где ты достал это? - перебил материнский голос.
- Не волнуйся, мама, я не украл! Ты же дала мне сто рублей, мама!
- Дост кост цванцик мол бай хундерт! Это стоит двадцать раз по сто... это... Хаимке, тебя не заберут за это?
Теперь здесь тихо. И все голоса из прошлого слились, и все вопросы неожиданно и бесправно объединились...
Только... кто же на них ответит?
Кто поймёт этого чудака, который приходит сюда каждый день и сидит на холодном камне перед плитой, на которой два портрета, два имени, две даты рождения и одна дата смерти, а после короткого тире нет ничего - пустота на полированном граните?.. Он сидит и смотрит на него, и ему кажется, что он читает там эти самые главные для него слова:
Многие женщины достигали успеха, но ты превзошла их всех!
Обманчива прелесть и преходяща красота, -
Лишь женщина, боящаяся Господа, достойна похвал.
Восхвалите её за дела рук её!
И пусть прославится она деяниями во всём городе!
вторник, 29 ноября 2005 г.
22 сентября 2022 года (C)
Михаил Садовский
ФА ДИЕЗ
Безотчётно и равнодушно проскальзывала прежняя жизнь сквозь фильтры памяти... странные и необъяснимые вещи происходили с ней - что-то важное, что прежде волновало до "быть или не быть", ускользало бессседно, что-то второстепенное, даже вовсе незначащее, оставалось навсегда. Больше того: порой эпизод, запомнившийся случайно, со временем становился таким дорогим и необходимым, что всплывал неожиданно в трудные моменты жизни со всё большими подробностями, неизвестно откуда возникающими... какая-то лесная поляна октябрьским солнечным утром, ослепляющая до необходимости совсем закрыть глаза, а потом в удивлении сквозь щёлочки под ресницами обнаружить, что она покрыта гладким зеркально шлифованным льдом... и через несколько шагов, ступив на него, обнаружить под ним в совершенно голографическом виде коричневые шляпки горькушек и красные сыроежек... они не успели спрятаться... даже наоборот: высунулись навстречу дождю омывшему и обманувшему их... и утренний резкий вал холода так удивительно, музейно решил их судьбу, поместив в редкостную ни с чем не сравнимую витрину, которая так и осталась в памяти со своим хрустальным блеском до хруста и неестественно яркими красками грибных шляпок и шелковистых локонов травы...
Много профессий он поменял. Много побродил по свету. Когда стал задумываться: почему? Что носит его с места на место и от дела к делу? Понял, что искал несуществующее - вольность! Не свободу ограниченную со всех сторон и выставленную на показ и для приобретения в пользование - но Вольность... т.е. нечто романтическое, может быть, несуществующее, или слишком дорогостоящее... но остановиться не мог... не связанный ни обязательствами, ни домом... проще сказать: сирота предстарческого возраста, растерявший на жизненных ухабах, всё то, что большинство цепко волочат за собой и на себе...
Когда немного разобрался - не захотел менять ничего... даже больше того: расширил круги, по которым носит жизнь... да это как-то само собой получилось... другие времена пришли, кордоны морали и стран порушили...
Сейчас он стоял лицом к окну и наблюдал: внизу растекалась жизнь, превращаясь в тоненькую, чуть покрывающую поверхность земли прослоечку... всё маленькое, хрупкое, муравьиное, чёрненькое... и то что здесь мучает, заставляет, обещает... да всё, что есть - там становится невидимым, незначимым, пустяком, дрянью просто... неслышимым и ненужным...
Нота его ученице за спиной никак не давалась..."У-а... понесло! - думал он...- Мне надо сделать ей ноту, чёрт возьми, а то уйдёт к другому... и права... а жаль будет.... Хороший заработок всё же..."
Приятель, как только он приехал, устроил ему этот урок сразу, опираясь на его небезызвестное имя... и успехи у девицы налицо - почистил ей голос, будь здоров! И сип ушёл, и низ не качается... а эта нота проклятая... переходная... визжать начинает, будто её... да... будто её насилуют... конечно, для "простой" публики-то сойдёт... но она ж пробоваться хочет и туда, и сюда... "У кого занимались? - спросят. Спросят обязательно... - Да?" Чего ж удивлять неудачами...
Как меня гоняли-то!.. нет. С ней так не получается! А голова - пустая: сама не сообразит - дурочка... да и чего она должна соображать, если деньги мне платит?! Может, чего-то позабыл я? Надо пройтись с самого начала... потихоньку... потому что словами я ей всё равно не объясню... и слов у меня этих не так много на их наречии...
- Вот... Слушай!
Чужим сюда пришёл я,
Чужим покинул край.
Из роз венки сплетая,
Был светлым тихий май.
Улавливаешь?
Тут... слушай: атака! А потом сверху ниточка, как ручеёк с горки... такой блестящий, змейкой между камней... змейкой, льётся... понимаешь? - он ясно себе представил и стал помогать жестами... - Ему деться некуда... он должен вниз скатиться, а ты его удержать, удержать... и... Снова! Наверх! Туда, где была! Положи пальцы сюда... да не бойся! Сюда! Сюда! На мою переносицу с двух сторон! Слушай: "Чужим!..." А ? Как? Чувствуешь, как вибрирует? Рвётся! Вниз! Ручеёк бежать хочет! А ты держи... у нас знаешь, такой полководец... непонятно? Генерал. Понятно?... он говорил: "Тяжело в ученье - легко в бою!" А может, не он говорил... ну, неважно... ты сейчас подольше её подержи... так вот скажи ей: подожди, не уходи, не убегай... а потом она и найдёт своё место - сама там будет сидеть, когда ей удобно станет...
Он снова отвернулся к окну и махнул рукой... неуверенно, как на вожже из ямы вытянутая наверх заскрипела нота. Он невольно сморщил лицо и сразу разгладил его, как только ощутил гримасу, - вдруг она в стекло заметит... и концертмейстер эта мымра...
На самом деле учить он не умел. Пел прилично, а учить не умел... теперь уже ему бессмысленно было вступать в борьбу на это поле... он должен был стоять на обочине... но быть просто зрителем не мог... стал пробоваться в наставники... честно сказать, сомневался... совесть мучила... тут ведь тоже, слава богу, конкуренция не меньше, чем перед дверью на сцену... но желающих - пруд пруди... что ж я на безрыбьи - рак? - задавал он себе вопрос... и отвечал честно: - А хоть бы и так... пробую - другого способа нет... и вокал - это такая химера неуловимая... а со мной, как было?..
Этот "фа-диез" тогда поперёк жизни стоял, как забор неодолимый... плетень... - не перескочишь - бросай, к чёртовой матери... уж я и слушал, и пробовал, и... неправильно что-то заучил... и под роялем, уперев спину в верхнюю деку, пел, и живот утянув, - грудным дыханием, и... чего только ни делал... пока на старушку свою случайно не набрёл... сколько ж лет назад это было?! Господи!... Уа!..
--
Деточка, иди сюда, иди... положи мне пальцы сюда, да не бойся... я старая, но не развалюсь...на переносицу - с двух сторон! И держи! Сусаночка, подыграйте, пожалуйста! "Если б я птичкой по небу порхала!" - Чувствуешь? Не притворяйся остолопом! Давай! Сам! А я тебе надавлю с двух сторон на твои подреберья ладонями! Давай! Не демонстрируй мне свою спирометрию: не надувайся! Нахватаешься воздуха - он тебе так давит, что связки сжимаются... бери немножко... ну! Давай!.. Сусаночка, подыграйте... "Чужим сюда пришёл я!" Во...во...во... уже лучше.... Отдыхай! Представляешь, что моя учудила! Сашка же, муж её, по командировкам... так теперь он вернулся... ну, месяц назад... полгода не был дома... они друг на друга как набросились... и, что ты думаешь? Представляешь: второго смастерили... Сразу! Черти!.. Нет, ну ты подумай! Этому полтора, а они второго... ну, я тебя спрашиваю? Нет же покоя... Мы же в этом общежитии... то есть квартира, конечно, но на первом этаже общежитие... а там, сам понимаешь - одни вундеркинды, гении! Им же, правда, заниматься надо... трубача вообще под лестницу выгоняют, потому что он уже всех оглушил.... С утра до ночи... Подумай - так они второго!.. Я там, в солнечном заполярье, и то тише жила - барак был. Но своя же комната... и тихо... полгода вообще темнота - спи, как в берлоге... а тут покоя нет... а когда Николая освободили... она мечтательно закатила глаза и даже причмокнула языком...
Сусана поднялась: - "Я за чайком схожу!" - сообщила она и вышла из класса...
Старуха покачала вслед ей головой и скорчила рожу.
--
Не любит она это слушать... а мне рассказать некому... она-то знает... осуждает меня... мы с ней тридцать лет знакомы... она считает, что я не должна была, как декабристка за мужем тащиться... она думает, что коллоратура дороже мужа... что тут у меня была карьера, театр, жизнь... а там я по тем ещё клубам и выселкам пела вместо театра... ну, что говорить... конечно, я вру... здесь в моём сумасшедшем доме лучше, чем там... а потом... потом, что мне там делать было, когда Николай умер?... он через два года умер...когда вернуться решили, и Машка маленькая... а тут вызов прислали из филармонии... я ещё не весь голос там пропела... конечно, театр уже всё... накрылся... ну, филармония... у сопрано, какая дорога? - Короткая... очень... имя ещё вернуть можно ... справку прислать... а голос? Его ж не реабеллитируешь... а, ладно... ну, ты представляешь... второго соорудили!.. Ну, отдохнул? Ты что думаешь: я из ума выжила и болтаю, болтаю... Нет. - сказала она очень серьёзно и встала перед ним, задрав голову, потому что её лицо приходилось ему точно напротив сердца. - Твоя нота там начало берёт... там. - она ткнула отогнутым большим пальцем себе за плечо, назад. - Я тебе сделаю диапазон, сделаю: давай - и не жадничай не хватай лишнего воздуха... а то получается, как в пословице, а перед смертью, правда: не надышишься! Ну... давай! Молись!.. Это вечное и уйдёт в вечность с нами, откуда пришло. Молись!
Каро мио бен! Креди мио ль мен!...
Я отпил воздуха, закрыл глаза, отрвался от земли и полетел на этой мелодии, на каком-то послушном, гибком трепещущем углами ковре-самолёте, и лёгкость наполнила меня под бесконечной синевой, и я чувствовал под собой глубину пространства... и мог теперь свободно опускаться и подниматься, и ощущать, как вибрирует под ногами плоскость, на которой я стою, и эта вибрация передаётся всему телу, оно само трепещет, и голос сладко щекочет внутри, уже не вырываясь а плавно изливаясь... и теперь, когда мелодия так свободно поднимает меня и я могу на неё опереться, я вижу благословенную солнечную даль, где она началась, снежную пустыню, над которой пролетела и там, выстояв и презрев все морозы и смерти, повернула, подхватила меня...
Дверь чуть хлопнула, пущенная назад пяткой вернувшегося концертмейстера.
--
Браво, браво! - Сусанна поставила два стакана в подстаканниках на рояль и безшумно изобразила хлопки, садясь на место, за клавиатуру, - Зоя, что ты сделала за десять минут с этим милым оболтусом?! Браво, браво!.. - Давайте повторим! Не потеряйте ощущение, ощущение, понимаете?!...
--
Пусть пьёт чай. - возразила Старуха и уселась в своё кресло. - Теперь он не потеряет его до тех пор пока жив будет...Я ему рассказала вечную тайну... я смогла рассказать ему, чего стоит нота, Сусанночка...
Теперь, глядя в окно с высоченного этажа, он вспомнил всё так отчётливо, будто ему только что дали прожить навсегда ушедший день снова. И он вдруг почувствовал, что, наверное, сумеет научить её... только... только надо объяснить этой красивой, даже холёной молодой женщине всё то, что он прожил и знает сам... как привести её к мелочам своей жизни, чтобы понимать на одном языке... и один ли он у них... у неё, выросшей без войны и голода и у него, у его старухи... с таким скрытым восторгом рассказывавшей ему о том, что самой ей не задалось в жизни, но не словами, которыми всё равно точно не скажешь, что чувствуешь, что хочешь, а только интонацией...обо всех обидах и потерях, скрытых за отдающей восхищением и удивлением фразой, как её "Машка и Сашка отковали второго"... как же передать это? Чтобы она могла взойти, выражаясь картинно, туда - высоко высоко наверх, где прозрачный воздух и надраенные звёзды ясно пишут тебе твою судьбу, услышать свою мелодию, сильно постараться понять её однажды, опереться и запомнить это на всю жизнь...
суббота, 1 Марта 2003 г.
Кто найдёт себе жену столь совершенную? Дороже жемчуга она ценою. Уверенно в ней сердце мужа её. Заработанное не будет растрачено. Воздаст она ему добром, а не злом во все дни жизни своей...