Сумерки поднимались снизу из тёмных долин и затопляли постепенно склоны, карабкаясь на вершины. Они сливались с небом и поглощали всё вокруг. Тогда в глубине слева прочерчивалась яркая кривая линия - новая дорога, обсаженная столбами с лампами галогенового света. Дорога вела из Виальбы на другую сторону горы через перевал к каменому кресту, как бы выдавленному вверх сжавшимися склонами, и к базилике под ним, вырубленной в базальтовом монолите горы.
Ему казалось, что он видит, как по этой дороге идут одинокие тени туда, к общей могиле, которую при жизни задумал всесильный каудильо, чтобы примирить всех поливших кровью любимую землю... и среди них явно двигалась, по-лошадиному мотая головой в такт шагам, сутулая фигура дяди Вани в серой холщёвой спецовке... и слышался голос его чуть придушенный с хрипотцой, от которой собеседнику хотелось прокашляться...
--
Там была смерть, и тут смерть... оказалась. - говорил он, сидя на земле, опершись спиной на колесо трактора... - Ты когда вырастешь поймёшь. Я знаю... поймёшь обязательно... здесь все поймут... а твои дети уже не поймут... это хорошо, что уже не поймут, знаешь?..
--
Какие дети, дядь Вань? - он и сейчас усмехнулся, вспомнив тот разговор...
--
Твои. Вырастешь, женишься, заведёшь детишек... а потом поедешь на экскурсию...
--
Куда? - переспросил мальчишка, усаживаясь поудобнее рядом
--
На экскурсию по путёвке... туда, в Испанию. Ездят же на экскурсии... не всё время воюют... Когда перестают воевать, ездят друг к другу в гости... сперва дипломатов засылают, а потом и ещё кое-кого потихоньку пускать начинают... Знаешь, там такая земля... там каждый камень пахнет... а трава горькая, когда разотрёшь между ладоней, целый день день потом пахнет... целый день!
--
Ты её любишь?
--
Кого? Траву?
--
Испанию!
--
Испанию... - он так сладко протянул это имя...
--
Почему тогда домой не едешь?
--
Куда?
--
Ну, в Испанию! Домой...
--
У меня там нет дома... никого нет... мой дом тут теперь...
--
Ну, ты же хочешь! Возьми тётю Нюсю и поезжай!
--
Что ты говоришь! Что ты говоришь, Серёжка! Мне нельзя туда! Невозможно... меня там сразу... - Он не договорил. Что мог он тогда рассказать ему, соседскому мальчишке, к которому притулился душой? Как совсем молодым бежал с родины вместе с большими коммунистами Большого друга, когда фалангисты охотились по всей Испании за каждым, кто им сопротивлялся... Здесь их встретили цветами и подарками, его учиться определили, общежитие дали, паспорт... а через год друзей забрали, и... ему шепнули, чтоб не задавал вопросов "за что да почему". Но он никак не мог поверить, что и тут охота и отстрел. Когда их посадили, он понял, что ему не сдобровать, друзья ведь вдруг врагами оказались! Вон как! В душе не верил, а вслух... Как быть, кого спросить, до дипломатов не добраться... страна чужая... Что делать?... долго размышлять ему не пришлось - скоро и его забрали. Сразу после лекций вызвали в учебную часть... со второго курса техникума... камера, суд, пересылка и... говорили повезло: ссылка - это жизнь!.. Может, правда. Даже на фронт не пустили, как ни рвался... "Чёрт его знает, в кого он стрелять будет!" А и точно, перестал он понимать, где чужие, где свои? Получалось, что он спасся от фашистов, чтоб... стоп, стоп, стоп... выходит, здесь его забрали, за то, что с фашистами воевал!?.
Годы? Кто их считает! Особенно в лихолетье... и война проползла по ним... чуть полегчало... про амнистию зашептались...
У Нюси была тёплая хата, муж с войны не вернулся, а мужиков в округе искать не найти... Просто так всё получилось - она сама устроила, приметила его, когда их на работу колонной водили. Конвоиру сунет на ходу скибку, а ему мотнёт головой сторону посёлка, и сама мимо, вроде случайно здесь оказалась, а теперь по делам вот спешит. Он первый раз ничего не понял, а когда мимо фермы проходили, потянул его за рукав мальчишка-охранник и прикладом слегка в спину пнул, сквозь телогрейку не больно, и в след шепнул: "Через два часа, чтоб как штык на месте"... А она уж у окна ждала, сквозь занавеску следила. Открыла дверь - и только и сказала:
--
Моего тоже Ваня звали... Ты ведь Хуан? По-нашему, Ваня значит...
--
Откуда знаешь? - удивился он, не решаясь шагнуть дальше
--
Знаю. Надо и знаю. А тебе не надо знать. Или не рад, что позвала? - он стоял остолбеневши... Назад то не верну всё одно раньше срока! Что стоишь? Проходи! Там тебе срок... и тут тоже... - она усмехнулась и помотала головой, - Вон как стало-то... Так и пошло. То раз в неделю, а то в две недели раз забирала его Нюся к себе на службу, да не крышу латать или огород лопатить, а на настоящую мужскую работу!.. Нежданно негадано счастье привалило... а когда срок кончился и вышел он с тощим сидором за плечом и в старой телогрейке на простор: иди, куда знаешь, где пропадёшь скорее, сам ищи... Он и пошагал по знакомой тропинке до родного места единственного на тысячи вёрст округ... Сначала трепыхался, узнавал, что да как... только дороги ему обратно не было, а здесь всё равно где - всё чужое. Чужое? Какое же чужое? Он и думать-то по-русски стал... какое же чужое? Своё всё: женщина, дом, земля... запахи... запахи привычные, ну, верно, не свои... и солнце... солнце тоже другого цвета... зато тоска своя. Родная. Единственная. И никому её не расскажешь, и ни кому до неё нет дела - не возьмёт её в толк никто. Чего ещё человеку надо - всё при нём! Везёт же людям! Да не тем, видать...
--
Язык хочешь учить - влюбиться надо! Понял?
--
Как влюбиться, дядь Вань?
--
Как, как?...по-настоящему... одному язык нельзя учить...
--
Почему, дядь Вань?
--
Послушай, Серёжа, мы что делаем?
--
Разговариваем...
--
Правильно! А один с кем говорить будешь? Сам с собой?
--
Я понял теперь...
--
Вот и хорошо... влюбиться не обязательно в человека можно... в страну, в гору, в место, где быков пасут и полынью пахнет...
--
А можно я в тебя влюбюсь? А Дядь Вань... - Хуан улыбнулся.
--
Наверное, пока можно... язык понимать начнёшь... а потом поедешь ко мне на родину, в Мурсию... там поля большие!.. Как здесь почти! Только солнце, солнце... и мне привезёшь земли оттуда... камни тоже скучать умеют, веришь?
--
Как это?
--
А просто: у них ведь тоже есть сердце. У всего есть сердце. А раз есть сердце, оно скучает...
--
Всегда скучает?
--
Всегда есть по чему скучать... оно само знает... Язык он так и не выучил - не сумел влюбиться что-ли. Хуан, Иван Петрович уехал вскоре, когда начали возвращать имена людям... один уехал, без Нюси. Она отказалась. Потом слух дошёл, что он не-то умер, не-то его убили... - навсегда затерялся... Да и кому в их краях до него было дело?.. А память хранила и хранила его. И странное дело: годы всё больше наполняли её деталями, разговорами, словами... может, она сама додумывала это и лепила образ из тех детских часов и минут, когда его присутствие отогревало душу старшего друга и можно было смотреть в неё ненавязчивым детски цепким навсегда запоминающим взглядом... Теперь он стоял здесь в чужой стране в чужой ночи и слышал далёкий голос: "... поедешь ко мне на родину, в Мурсию... там поля большие!.. Как здесь почти! Только солнце, солнце... и мне привезёшь земли оттуда... камни тоже скучать умеют, веришь?"
--
Верю! Дядь Вань, верю... я ж тогда маленький был, не всё понять мог, что ты говорил мне... чувствовал, что важное очень... помнишь ты говорил мне: "Человек всегда одинокий... всегда... а если ему не дать быть одиноким, он тосковать начнёт... а тоска - это камень..." Я тогда не понял, а теперь понял, дядь Вань, понял... спасибо тебе! Ты бы если увидел меня, удивился?
--
А чего удивляться? Я тебе сказал тогда, помнишь: поедешь ко мне на родину и земли привезёшь...
--
Помню. Иван Петрович, а куда ж я привезу её-то? Он долго молчал и смотрел в черноту. Слёзы наплыли непроизвольно, глаза резать стало. Может, от напряжения? Конечно, от напряжения... вот он уже седой стоит здесь, смотрит на молнию черты, прорезающей черноту ночи... И видит совершенно ясно, как по ней уходит одиночество. А когда уходит одиночество, у человека больше ничего не остаётся... для жизни...