Аннотация: Размышления о дороге, об усыновлении заокеанскими людьми русских детей
Михаил Садовский
ДОРОГА
Дорога шла мимо электрички. Она стояла, а дорога шла. Дорога всегда куда-то идёт. "Куда идёт эта дорога?" - спросят у вас. - Куда? Куда? Не ведёт а идёт. И лица в окнах вагонов показались знакомыми мне, они были хмуры, соcредоточены и явно спрашивали: "Ты нас помнишь? Понимаешь?"
Я всегда двигался по этой дороге в одну сторону - по-другому и быть не могло. Электричка шла в обе: фистулой предупреждала о своём приближении станции, доплеталась до Раменского, потом тянулась обратно, а я двигался всегда в одну... от легендарного Дома железнодорожников мимо друзей на Домниковке, Телевизионного театра, старого брошенного депо, заливных пойм Пехорки, дач опричников вождя народов, откуда их самих увозили в лубянское никуда, мимо погоста, где затеряна моя бабка по отцовской линии, мимо станционных палаток, наполненных клёкотом гортанного языка моих предков и пропитанных навсегда влажным запахом олифы и перетрума, мимо интерната, где проводили своё детство попавшие в беду сиротства еврейские дети, мимо нависшей над оврагом школы в старом гимназическом здании, где я утверждал своё человеческое равенство старым, как мир, и часто употребляемым способом, подсказанным мальчишеским самолюбием, мимо деревянной лубочной церкви, где обнаружился знакомый, не выбившийся в певцы и служивший в ней дьяконом, мимо заброшенного базарчика, посеянного на месте сожжённого в конце 20-х годов храма Петра и Павла, мимо общежития института, которое дорога охватывала петлей, мимо дач старых большевиков, где жила моя наставница, мимо прудов, ставших непригодными для купания и переполненных детворой в жаркие дни, мимо дачи, где заядлая спорщица с властью образовывала новых диссидентов и куда возвращалась после психушек и отсидок, мимо удивительных в этом зелёном море соснового крупнолесья краснокирпичных зданий старых полотнянных мануфактур и, наконец, разбросанного станционного базара "с возов", куда почему-то ещё не добрались люди Кавказа и Средней Азии с диковинными, чуждыми средней полосе фруктами... дорога шла вдоль насыпи, рельсов, и, кажется, можно было дотянуться до мелькавших мимо с будничным перестуком вагонов, помахать в мутные стёкла, чтобы привлечь внимание...
А между железнодорожным полотном и дорогой валялся мусор, вытряхнутый пассажирами на ходу, политый вагонными сортирами и присыпанный жёлтой пылью...
Дорога порой перебегала с одной стороны полотна на другую. Электричка шла прямо. Она могла вернуться... и мне виделись в минуты ожидания на долгом переезде в пролетающих мимо окнах лица, уже проехавшие однажды в другую сторону давно и навсегда... они, значит, прошли ту общую дорогу, которая продолжается, потому что мы идём по ней и не даём зарасти следам, кажется, никому не нужным...
Все другие дороги были для меня - лишь ответвления этой, прямой, непрерываемой ни на час, измеряемой днями, месяцами, годами... и я иду, иду по ней, короткой, всего пятидесятикилометровой долго.... долго... подтверждая сорокалетний путь вчерашних египетских рабов по пустыне в двадцать пять на двадцать пять километров... "Что они делали там так долго?" - спрашивал я себя, а потом вдруг перестал и понял: жили!.. Моя пустыня перенаселена. Я иду по ней одиноко. Среди теней. Те, кто служили тени, сами стали тенями. Я иду в рефлексах окон гремящей мимо электрички, обдуваемый её ветром, её запахом, увлекаемый её растворяющейся тенью и отвергаю её...
Мой тупик ещё впереди. Там, на конечной остановке, я, может быть, пересяду в электричку... и поеду обратно, зачем? Может быть, чтобы отыскать свои следы на земле от детской смертельной драки, услышать свой голос из стен, впитавших его, увидеть посаженное мной дерево, всё ещё приносящее плоды... но об этом никто не узнает! А я всю жизнь провёл на виду - мне нечего было скрывать и незачем, кроме, как кому-то хотелось, моего происхождения. У меня не было ни богатства ни секретов, и я не спешил добровольно положить свою голову под топор власти...
Куда едет эта электричка, куда идёт дорога?
Может быть, здесь я узнал самое светлое счастье в ранние часы на грибных полянах, глядя на крошечные ручонки, сжимающие влажные ножки крсноголовых грибов, ощущая восторг и неомрачённую радость самых близких мне - плоть от плоти существ! И ничто в мире не могло в те мгновенья вмешаться в наше, только наше простое и трогательное сентиментальное счастье!
Где тот малыш, которого я встретил однажды на перепутье. Он случайно прибился ко мне и просил, просил оставить у себя... навсегда! Он отвергал навязанных ему новых родителей, хотя в свои пять лет прошёл такую дорогу сиротства в казённом доме, постиг такие извивы судьбы, что, сам не понимая того, мог уже предсказать своё завтра и свою дорогу. Почему он хотел идти со мной по одной? Вытянутый из мрака и грязи материнского пропитанного наркотиками и алкоголем дома и не прикипевший душой ни к кому до того мига, пока мы с ним не встретились... разве мог я дать ему своё имя и взять в свой путь, разве мог он представить, что значит жить изгоем и каждый раз задумываться перед тем, как произнести слово? Он был свободен в тот момент и мог сесть в электричку, а опыт его не включал того, что я прошёл к пяти годам, когда понял, что не такой, как все, что почему-то меня можно обижать и унижать лишь за то, что я такой - не такой, и что это все видят и знают, и что этого не избежать, но я не должен позволять это делать, и что моя игра, сколько бы ни побеждал, всё равно проиграна, и что я не могу пересесть на электричку...
Как рассказать ему, что он не должен менять свою судьбу сам - раз ему выпала дорога в свободную страну, где не спрашивают для того, чтобы ущемить и обидеть, в какой день ты родился! Разве я имею право лишить его этого и потянуть за собой в дорогу, на которой изгой - каждый, но и среди изгоев есть иерархия, и я в ней на нижней ступеньке, потому что мои приметы выдают, что я принадлежу самому древнему на земле народу...
--
Я не хочу ехать с ними!
--
Ну, не плачь, не плачь... они хорошие люди! Посмотри, сколько подарков они привезли тебе!
--
Не хочу! Я хочу с тобой!
--
Но они твои новые мама и папа!
--
А я всё равно не поеду!
--
Нехорошо обижать людей! Они тебя очень любят, а ты им и руку дать не хочешь... и плачешь всё время! Плачешь...
--
Я не буду... оставь меня! Я не буду...
--
Ну, что ты, Ванечка, так смотришь на меня, Ванечка... не плачь...
--
Я всё умею! Я всё всё дома делать буду... я посуду умею мыть... и картошку на кухне в детском доме чистил...
--
Ну, что ты, милый!.. Ванечка...
--
И пол мыть умею и руками, и на палке! Я тебе всё всё помогать буду...
--
Господи... - я уже сам плакал, не выдавая себя слезами...
--
Не отдавай меня им... я не хочу лететь никуда... я с тобой буду...
Такая длинная дорога... столько мальчишек в надвинутых на глаза кепках встретил я у станционных шахнаев и чайных, они смотрели исподлобья, и я знал точно, что в руке, засунутой в карман, у них заострённый трёхгранный напильник, вложенный туда непостижимой и необъяснимой ими самими ненавистью ко мне! Сколько раз я избежал увечья, проходя там мимо них, сколько раз мне повезло, хотя они ни в чём не виноваты... и не были бы виноваты, если бы даже убили меня...
Почему я не могу забыть тебя, Ванечка?! Тебя, сидящего позади меня в машине и ревущего во весь голос по дороге в Шереметьево?! Ревущего так отчаянно истерично, что я не могу удержать руль и не вижу дорогу... как бы я хотел обернуться, схватить тебя в охапку, прижать к себе так, чтобы ты замолчал, и твердить иступлённо сквозь ком, давящий голос: Да!Да!Да!Да! Развернуться на ледяной, заметаемой позёмкой дороге и лететь обратно, сломя голову, хотя никуда уже не могу опоздать...
Но это была дорога в никуда... для тебя... моя дорога... она идёт мимо электрички. Она стоит, а дорога идёт мимо. Идёт, где бы я ни находился. Идёт, идёт, идёт и не может повернуть обратно.