Аннотация: Куда уходят куда, как складывается жизнь особенно в чужом краю...
Михаил Садовский
КУДА
Долгий день, длинная неделя, вязкий месяц, бесконечный год...
Катерина толкала сзади инвалидное кресло и думала всё одно и то же: "Куда она подевалась, жизнь? Ну, куда..." Год, два, три одно и то же, всё одно и то же... ей ещё завидовали - мол, хорошо устроилась, ездить никуда на работу не надо - офрмилась: свою же мать опекает и денежки за это текут... "Правда, правда, всё течёт... - думала она, - И деньги эти великие между пальцев, как время... А куда оно всё утекает, ну, куда... вот почти шесть десятков утекли... куда? - комок подступал к горлу и... мать всегда, будто чувствовала, прерывала её на самом трагическом месте, а она, как всегда ровным голосом, и не подавая вида (да мать и не могла ничего увидеть), отвечала:
- Мама, я слушаю, мама... - "Всю жизнь слушаю, - бормотала она, - Всю жизнь... слушаю, слушаю, слушаю..."
Васька так красиво ухаживал за ней, так краснел каждый раз, когда звал на околицу, где собирались ребята. И каждый раз мать ворчала ей вслед:
--
Гляди, Катька! Профукаешь жизнь - перед каждым задом крутить. - А она и не крутила! Ей хотелось со всеми... не весь же день навоз таскать да грязь месить. И все мечтали после школы в город податься - что ж такого... банальная такая история: все в город, а деревня умирает! И "кто страну кормить будет?" А ей-то что, кто будет? А когда они с матерью и братишкой младшим без куска сидели, кто этот лозунг толкал: "Кто их, Авдотьиных кормить будет?!" вспомнили о них что ли? Ну, и хватит... хватит... Потом заезжий из МТС заявился... ну, как в кино, что недавно видела, точно, как в кино... только там он уговорил девку, уломал всё же! А она, нет, что она дура что-ли перед каждым задом-то крутить! Ха, на то и кино смотрела!.. Потом Женька рыжий тоже подкатился... да, такой коротышка! Ну, срамота прямо с таким гулять - засмеют ещё... А Генка с птички, с птицефабрики, тоже... тот сходу домой поволок, за руки держал... как же - квартира у него в посёлке... До города дотерпеть хотелось - там-то небось не такие парни! Да и жизнь другая!..
В общежитии, конечно, ей не сладко показалось после своего дома да ещё с огродом и садом... вкалывала много дома, да и здесь не курорт: и себе заработать, и маме с братишкой послать хоть что-то... больше-то им на кого надеяться было? На отца забулдыгу? Да и где он - кто знает?..
Город, город... а у неё уж привычка появилась такая: судить всех не по себе - у этого нос большой, а у того образования школа всего! Дак и у неё школа, а ей институтского надо... на инженера заглядывалась на фабрике, а потом увидела раз, кого он после смены в свой Москвич сажал - и отстала даже в мыслях... к ней скоро и подходить перестали - видно, во взгляде что-то сквозило, что не притягивало парней, а отгоняло...
Потекли дни от звонка до звонка, а недели от субботы, до субботы, а по воскресеньям квартиры убирать ходила - приодеться же надо... домой послать...
Когда началась перестройка все с ума посходили будто, да и их семью прихватило: продали они свой дом в деревне и перебрались в город: Катька домой ни за что не хотела возвращаться, Фёдор учиться рвался в строительный, а матери возраст к пенсии подошёл, ну, одно к одному и сложилось - втиснулись в двухкомнатную хрущёбу и поначалу радости конца не было. Наладилась вроде жизнь: Катька после курсов на повышение пошла, Фёдор с первого захода в институт попал, а мать дома хозяйство вела да по своим курям тосковала...
Возраст незаметно подкрадывается к женщине и не морщинками не килограммами на бёдрах лишними - решиться трудно жизнь поменять - вот что! Чужого кого-то пустить в неё страшно! Поглядит, поглядит вокруг, как подруги маются - у кого муж пьющий (а у кого не пьющий-то!?), у кого дети в соплях всегда, а мать до получки копейки считает, у кого и того хуже - сбежал мужик! Куда? Кто знает... ну, такая ерунда - смотреть тошно, у всех не, дай бог! И становится так сладко на своём диване! А кто ещё на неё внимание обращал - всё равно не те! Иван Демьяныч - разведёный... да и стар уже - гляди под сорок, а Мишка - молокосос - всё на груди её косится да под руку взять норовит... Знает она, зачем - не маленькая! Мать-то уж и ворчать вслед перестала, да крепко её слова с детства запали Кате в душу... только перед кем тут крутить-то задом? Не нужны тут такие, как она, оказалось - мордастые, да задастые... другие времена пришли, другие обложки у журналов стали... а она не подходит для жизни такой - чужому кому-то своё нетронутое дарить, ну, нет уж!..
Федька другой совсем... у одной же матери и всего на шесть лет младше... а другой, другой... как жизнь другая стала... и девки с ним кудлатые да перемазанные, как все теперь... закрадывалась ей мыслишка вредная в душу, что может, она отстала, а не они плохие, что может, ей догонять надо - учиться, карьеру делать, семью заводить... в музей сходить хоть что-ли... в театр даже...
А время, как сосульки таяло... нарастут сосульки - растают, нарастут - растают... кому-какое дело? Зима кончилась - весна пришла! Хорошо! Ещё одна! И живы, слава богу!
А беда, как сорвавшаяся сосулька, по голове прямо ударила: отнялись у матери ноги... Враз. Инсульт-то небольшой был, сказал врач, а ноги совсем отказали! И пошла беда по кругу водить - от врача к врачу, от больницы в больницу, а платить везде надо, раз медицина бесплатная... пока надежда была крутилась Катя, как могла! Занимала в долг, продавала, что брали, знакомых врачей через знакомых добывала, да какие у неё знакомства... теперь и знакомства денег стоили... до того, тоска за горло взяла, что сама себя бояться начала... и точила её досада, что вот она одна теперь мыкается, а был бы муж... Федька что - он всё о деле своём мечтает - тогда мол, как деньги заведутся, и мамашу поднимем, в санатории отправим, да с врачами хорошими сведём, а то с заграничными! Вот... вот... вот... и запало ей это слово в память: заграницей то медицина почище нашей будет, да только как попасть туда!?
А в жизни всё пересекается, и Америка, оказывается, совсем рядом, близко теперь - не то что прежде! Вот выиграешь в лоттерею какую-то карту и кати себе в недоступную, где всё чудеса, и врачи - тоже!
Говорят, если хочешь чего-то очень, обязательно сбудется1 Особенно, если деньжатами помочь можешь желанию своему...
Какая лоттерея, где билет купить, как попасть в неё... ну, Федька подсуетился - у него своя задумка: там, за океаном развернуться... вот и стал он копать - радеть за всех...
Не простое дело оказалось, сделать так, чтоб номера совпали! Желающих-то много оказалось, а места по счёту - квота называется... квота! Три года её ждали. Как есть три года. Сколько было денег - все отдали, да втрое ещё должны остались... на Америку надежда: уж там-то деньжат заработают и вышлют непременно! А то как же...
А мама в кресло переселилась на колёсах... квартиру на первый этаж обменяли - кто ж с третьего да без лифта спустить её сможет хоть часок в день подышать на воле...
Теперь Катерина шла и толкала перед собой кресло матери... уже двадцатый год пошёл, как толкала... мама крепкая оказалась - сколько лет горбатила не разгибаясь, столько, наверное, и отдохнуть Господь ей назначил, не спросясь никого, - он же Господь всё же! Что ему до тоски маминой, что дочь заела, да слёз дочерних в этой благословенной Америке, где врачи-то все свои, как она - оттуда, из прошлого, откуда сама приехала, и что сказали тут то же самое, что там внушали: нет надежды... никакой! А жить долго будет - организм у женщины крепкий, крестьянской закваски!
Кресло бесплатно дали... лекарства тоже... и квартира по российским ценам, хоть и в долларах, а совсем за гроши выходит...
"Боже, боже... ну, скажи ты мне: на что жизнь ушла?" Когда отчаяние так схватывало Катерину, что разум уже не подчинялся воле, одна только мысль спасала её от последнего, действительно последнего шага, что заберут маму в дом престарелых, а там... там жизни нет - там дух смерти в тощих телах полубезумных умытых, одетых, накормленных - призретых великой Америкой стариков, обречёных жизнью на скорую смерть. Потому что никакому государству не заменить того, что Господь дарует, - некому окликнуть их перед последней чертой, чтоб вернуть назад, чтоб поклясться им, что не пора ещё, что нужны они здесь, на земле, нужны родным своим, близким! Это всегда и любого держит, это одно и спасает только, когда ничто уже спасти не может! И что ж она: вожжи бросит, когда лошадь понесла!? Что ж она предать сумеет? Маму!.. всё равно уж жизнь коту под хвост - ни семьи, ни детей, ни дома своего, ни мужика... хоть какого... хоть низенького, хоть пьющего, хоть старого, хоть... ну, мужика, чтоб руку его почувствовать, чтоб узнать хоть, как это бывает - с мужчиной жить...
В церковь сходить и то минуты не было. Никто ж не поможет! Ну, никто... Фёдор в делах с головой погряз, да и семья у него... а тут оставишь маму одну на минуту - увидят, сразу в полицию! Тут быстро! Всё быстро - и позвонят сразу - их же с детства учат так: чуть что - найн илевен! А те в момент прибудут! Вот крутись тогда, объясняйся... а и церковь-то по воскресеньям только... это тебе не дома! Тут и городок-то маленький, а церковь что тебе София киевская... да лишь по воскресеньям... и буддисты, и католики, и православные... это евреи только каждый день с утра до ночи в синагоги свои ручьями чёрными стекаются... поди ж ты, богомольный народ какой...
"Господи, куда же жизнь ушла? Ну, скажи мне, за что же ты покарал меня?" И хоть страдала она безмерно, а мама в жизни держала её! И счастье какое, говорили ей, что ты можешь позвать "Мама!", а она тебе ответит! В твои-то, мол года! А смотри, как одета, как прибрана, да улыбается как - с головой-то у неё всё в порядке! Вот и радуйся, что с тобой мама!..
--
Я и до ста дотяну! - говорила старуха, - Слышь, Кать, ты уж не гневайся! Против Бога не попрёшь! Видать, заслужила я! Мне бы встать ещё, чтоб тебя ослобонить маненько... а то ведь тебе так судьбу свою не устроить
--
Куда уж, мама! - возражала Катя, - Кому нужна я, в свои-то годы...
--
Во, сказала тоже! На всякий кнут, кнутовище надоть! Помнишь, Пустовойтова у нас в деревне? А?
--
Ну, и что?
--
А то! Он с Машкой то Медведевой в свои шестьдесят двоих детей отгрохал...
--
Так шестьдесят-то не ей, ему было!
--
Ну и что! - возражала старуха, - А ты мужика найдёшь, так и усыновить можно... тут говорят это просто очень... я вон радио-то слушаю... это у меня ноги не ходют, а мозги-то варят... не серчай больно... разве я нарочно... зажилась так...
--
Ну, что ты мама! - слабо возражала Катерина
--
Я уж, знаешь, - будто и не слыша её, продолжала старуха, - Молилась я, чтоб прибрал бы Господь меня... а мне голос был...
--
Замолчи, пожалуйста, - оборвала её Катя... - Замолчи, мама! Разве, что обидеть меня хочешь!
--
Что ты, что ты! Коли я тебя обижу, кто ж тебя пожалеет! Разве есть кто... - и они обе замолчали и отвернулись.
А смерть, как её ни зови, хоть во спасение, - всё равно беда.
Однажды мама не проснулась.
Катерина в тёмный предутренний час встрепенулась вдруг, не понимая почему, и пошлёпала босиком по холодному пластиковому полу к её кровати. В тишине не было слышно обычного материнского сопения. Катя наклонилась пониже и оперлась на её плечо - тело было ещё тёплым, но уже не дышало. Совершенно ошеломлённая Катя села на край постели, зажала свои кисти рук между колен и без слёз тупо произнесла: "Как же это?.."
В Америке всё быстро, всё организованно, всё удобно. Похоронили маму скоро без криков и рыданий. Священник сказал слово у раскрытой могилы, два парня опустили гроб в яму, каждый провожающий бросил по комку земли на гулкую крышку, засыпали могилу, на глинистый холмик положили цветы и воткнули в него временную дощечку с именем и цифрами. Вот и всё.
Фёдор подошел к Кате, взял её двумя руками за плечи и сказал, глядя в глаза в глаза: "Ну, вот и всё... а до ста не дотянула... мама... " - "Всё, - отозвалось у Кати внутри, - Всё... а теперь куда... что будет..."
Она стояла у закрытой церкви - по будням тут не служили вовсе и дверь не открывали - она долго мелко крестилась на икону, отвешивала поклоны, потом оглянулась, упала на колени, уткнулась лбом в ступеньку лестницы и, наконец, зарыдала...
Ни поминок шумных, ни обычных пьяных признаний в любви к усопшей особенно от мало знакомых людей. Посидели свои, близкие и разошлись - Фёдор торопился на встречу, дела никого не ждут, жена его за детьми в школу... Катерина осталась одна, да так и просидела на стуле, не вставая, до поздней темноты...
Теперь, по прошествии нескольких дней, она стояла на берегу широкой мутной реки и будто пыталась в воде рассмотреть что-то, узнать, зачерпнуть совета... работу ей сразу дали - в стране много стариков, и ухода им много надо, и квартиру никто у неё не отнимет, просто меньше, чем их с мамой, не бывает... с мамой... а осталось-то у неё теперь только чужое, совсем чужое всё кругом: страна, люди, язык... она погрузилась в какое-то отупение, вода утягивала её, звала за собой - куда? Неважно! Куда-то, чтобы всё стало другим, новым, чтобы начать всё с начала, по-другому, по-людски, чтобы было за кого и за что страдать, чтобы не решать самой каждый день всё, что приходится решать любому... туда, туда с этой водой, рвущейся тоже к новому простору, к океану, чтобы влиться в него, чтобы гнать и качать новые волны, чтобы вглядываться в глубину, где нет волнений и гуляют новые рыбы... Рыбы?! Катя вдруг вздрогнула - и эти чужие рыбы в чужой реке станут рвать и обгладывать до косточек тело пока течение будет волочь её к океану! А может акула!? Говорят, лет тридцать назад сюда, даже выше по течению забрались две заблудшие акулы и уволокли ребёнка... Ей таким обидным показалось всё это, что она резко отшатнулась от парапета, потом оперлась на него спиной и завыла тихо с подвывом по-деревенски, точь в точь, как мама, когда беда врывалась в их трудную размеренную жизнь, убивала в ней что-то важно незаменимое, и в их маленькой избе становилось холодно и гулко...