Аннотация: Воспоминания о детстве и прошедшей й жизни
Михаил Садовский
МИР СТАЛ СЕРЫМ
Мир стал серым. Этот цвет оказался невероятно ёмким и поглотил всё. Вчера картинка из окна пестрела осенними цветами и что-то сулила, сегодня серость поглотила живое, неживое, эмоции и движения, избавила от словоблудия эпитетов и описаний и оставила только одно - спрятанное глубоко и недоступное для неё: память. Снег валил уже двенадцать часов. Лениво, казалось, нерасторопно, как движения хорошего мастера, но уверенно и непреклонно. И ветер не свирепствовал, не завывал, не кидался в ярости и не падал устало навзничь. Он дул. Мерно, непрерывно и тягостно. Это был сквозняк из осени в зиму.
И с этим попутчиком оказалось легко возвращаться из прошлого - не в прошлое, а из него. Это было счастье, благо - там нельзя было оставаться. Одно дело пережить, выжить, если повезло так, другое дело вернуться, чтобы пережить снова - на это уже не хватало сил! Можно вернуться и остаться. Навсегда. Хоронить будут здесь, сейчас, и не догадаются даже, что ты там, в прошлом, в пережитом, потому что необдуманно или случайно вернулся туда и не приготовил пути к возвращению, к отступлению из прошлого. Это трудно. Невероятно трудно, потому что сознательно вернуться, чтобы пережить все ужасы и потери, никому не достанет сил. Сходу, как оно шло день за днём - удалось. Немногим. Кому не удалось, тем не надо возвращаться. Они там. А тебе без них никак... в суете, в тяготе хлопот о существовании нет остановки. Но вот мир стал серым. Вязким. Скованным на семь месяцев холода и неподвижности, и тогда ты можешь уйти в свой путь. И никто не знает - сумеешь ли вернуться.
Всё вокруг потонуло в деталях. В телевизоре выставляют убийства и показывают, как целится снайпер, в интернете смакуют все способы шлюх и описывают подробно патологические пошлости, книги размазывают жизнь по несвежей бумаге и потому они никчёмные и пустые, как рыбьи глаза блондинок. И вдруг - эта серость... ни политики, ни почты, которая провалилась, ни дороги за хлебом...
Она оборвалась там, у штабеля зелёных ящиков с двумя защёлками. Заводскому часовому было, наверное, восемнадцать - его только что призвали, обмундировали, и, может, чья-то добрая рука ухитрилась поставить нужную литеру брони в его повестке, чтобы спасти не умеющего даже толком стрелять от смерти в первом же бою... он просто хотел есть - холода уже не чувствовал, но ещё хотел есть... Здесь все хотели есть. Нет, не все. Именно не все, и из-за этих "не всех" остальные умирали с голоду. Снег равнодушно укрывал падающих у дороги. До весны. Кладбище, конечно, было, но далеко, и некому было чистить туда дорогу, долбить вечно мерзлотный грунт и собирать доходяг в братскую могилу... снять с них тоже было нечего - ни обувки, ни достойной обмена телогрейки, ни ушанки... может, иногда вязаный шарф, чудом сбережённый, как память о доме и чьих-то руках... но за него много не давали - не было притока. Узкоколейка на тридцать километром до перевалки - по ней гоняли платформы с этими зелёными ящиками: "Всё для фронта, всё для победы!"
Впервые Гитлер погиб здесь, в глухом тылу, подорванный выменянными на два ломтя клёклого, застывающего на морозе хлеба, снарядами. То, что не удалось в немецком тылу сработало в советском... и тоже был трибунал, и похороны мальчишек, и тех, что по жребию попали в фашисты, и тех, кто убил их... Это не была игра - избавление? Победа? Душа искала вспышку...
Потом бесконечное серое поле в буране, когда идти можно только фордевинд боком, притянув подбородок к груди и выставив левое плечо вперёд, как форштевень... постепенно теряется ощущение времени, немеют щёки, потом пальцы на ногах, на руках, веки не поднимаются, отяжелённые налипшим снегом, потом и вовсе не разлепляются ресницы, схваченные морозом... И вдруг наступает блаженство тепла и покоя. Нет желания понять, отчего это, как, почему? Только монотонный шорох уколыбеливает сознание и отсекает от мира...
Может, во всю оставшуюся, спасённую чудом жизнь не было лучше ни одной минуты! Ни одной ни в какие дни, называемые счастливыми, ни во взлётах публичных триумфов, когда душа парила и поднимала, ни в мгновенья любовных слияний, ни в часы одиноких утешных погружений в себя...
И в осознании возвращения в привычный мир прежде всего не радость наполняла сердце, а невольное сожаление потери невоспроизводимого блаженства покоя на пороге бесконечной вечности...
Как непознанно глубока она, серая уползающая даль, горизонт, начинающийся на растоянии протянутой вперёд руки, ёмкость, поглощающая обиды, обезболивающая синяки и ушибы, глушащая морок тревоги и смертельные стоны... серые столбы, однобоко облепленные несползающим снегом, утолщившиеся ветви тополей вдоль еле обозначенной ими дороги и пространство, наполненное шевелящимися, толкающимися, опадающими и множащимися игольчатыми равнодушными льдинками.
Отчего на склоне лет из действительности, избавившей от голода и гарантирующей, что не бросят в снегу на дороге, так тянет туда, в ледяное равнодушие всего окружающего, всего, что существует, укрытое неодолимой серостью, начинающейся со стылого порога и взгляда из окна, лишённого глубины?
У неё есть одно ни с чем не сравнимое достоинство - она каждому даёт столько же радости, как велика сама! Радости от любого преодоления или погружения в неё! От любого движения в ней, когда ощущаешь, что жив! От ласкового бока натопленной печки, согревающей рюмки, покалывания в отходящих с мороза пальцев, любования чуть проступающим на стёклах в зимнем рассвете кружевах невоспроихзводимых больше ни в каком виде, ни искусными руками мастериц, ни кистью художника, ни словами... в бесконечных фантазиях этой ипостаси земли, отданной всем! Всем без разбора: чувствительным и глухим душой, бедным и богатым, детям и старикам, творцам и потребителям...
Отчего так тянет туда? С солнечного света и непугающего достатка...
Может быть, оттого что родился там, и пуповина осталась навсегда, и её не могут перерезать ни расстояние, ни злоба людей, ни осознанное желание, ни гримасы души...
Вот два зелёных слева и один красный справа огонёчки замаячили далеко впереди над исчезающими в метре от тебя занесенными метелью рельсами, и ещё не слышно скрежета по ним застывших чугунных ободов колёс... в этом трамвае возвращается детство. Он идёт далеко из уржумских холмов, уральских степей, заволжских лесов, сквозь рязанскую глушь, москворецкий уют... идёт за тобой, куда бы ни подался, и пути ложатся перед ним прогон за прогоном по земле и воде, а за красной грудью его с жёлтым, не дающим света фонарём тянется серый бесконечный день жизни...