Аннотация: РАССКАЗ О ТОМ, как хотят снести еврейское кладбище
Михаил Садовский
НА КРУГИ СВОЯ
Кару безропотно переносить надо, особенно, если догадываешься, за что она. И ни намёком не говорить о ней вслух. Для всех - это просто случайность, несчастье... мало ли что в жизни бывает... бывает и проходит... но он чувствовал, знал, был уверен, что это лишь начало, что это беда, и ничем её не остановишь... если бы он мог объяснить себе, почему именно так, чем доказать, что его догадка верна? Нет. Этого он сделать не мог, но чем дальше, все сильнее был уверен, что не ошибается, что догнало его время. Расплата...
Теперь, когда он добрался до высот, о которых думал "недосягаемые", когда казался себе защищённым, прочно укоренившимся в жизни, всего больнее было это неотвратимое, неважно даже справедливое или нет, возмездие. Возмездие, возмездие - это точно! Он уже не сомневался и стоял, молча глядя на пожар. Странно, что даже не волновался, не суетился что-нибудь спасти, смотрел равнодушно, как на чужой костёр, а это было его аутодафе! И горел не только дом со всей обстановкой, богатой посудой, коврами, барами, каминами, зеркалами, портьерами... горел он сам - ничтожный и незащищённый перед этим ненасытным огнём... "Сам не мог остановиться, когда собирал и строил, и огонь точь в точь, как я - не остановишь! И чегой -то я разбушевался так, разобличался?" Он плюнул с досады в сторону и застыл...
Новоселье недавно справили, потом доделки, переделки, добавки, а как въехали - кошки пропали, Маня и Кутя. Известно, что они привязаны не к хозяину, а к месту. На прежнюю квартиру стали звонить новым хозяевам, поехали искать - впустую... нигде, никого, ничего. Первыми их в дом пустили, вот тебе и счастье.
Вместо умиротворения и радости в новом долгожданном жилище, какое-то беспокойство затаилось в ещё необжитых комнатах и кабинетах, дорого и не совсем безвкусно обставленных. И вот...
Дом горел яростно. Пламя разрывало его на части, выбивалось из окон и разносило их. Черепица летела с треском и шрапнелью колотила далёкие крыши за соседними заборами. Огонь так бушевал, что не оставлял места дыму, сбивал его к ногам и заставлял стелится понизу, а сам рвался вверх, будто хотел всем заявить о своей силе и пригрозить каждому... Каждому? Нет... нет тот старый чудаковатый старик в стоптанных и сбитых н`а сторону башмаках возник перед глазами мгновенно в чубатых всполохах, и его щербатая улыбка ехидно растянулась... вот, вот она: эти редкие, ещё не охваченные пламенем столбы в рыжих отстветах, как его зубы в точно такой же рыже-сивой кудлатой бороде...
Он был тогда ещё комсомольцем, шестёркой в обкоме - только начал делать по-настоящему карьеру, вот и поручили, в чём никто мараться не хотел.
Спортивный комплекс захватывал территорию кладбища, пока ещё только на бумаге, в проекте, но уже крутились в планах и постановлениях деньги, отпущенные на строительство, разнесенные по графам, и одна из них, "подготовка территории" означала, что надо снести это кладбище. Сравнять потихоньку, чтобы ни пыли, ни шума...
--
Ты вот что, - напутствовал начальник в кабинете, не поднимая глаз, как бы мимоходом, как о пустячном деле, - Ты погляди там, что к чему... кладбище еврейское, понимаешь, старое... там могилы не то что дореволюционные, а ещё до николаевские... всё вповалку, всё запущено, заброшено... следить же некому - поумирали, разъехались, понимаешь, как двери приоткрыли, они и побежали с родины! Да какая она им Родина?! - он поднял глаза и упёрся в него взглядом, чуть выдвинув нижнюю челюсть и сжав губы... - Понял? - спросил он после долгого молчания... - Ну, и хорошо! Задание простое... - он опять помолчал, - И вот ещё что... учти, что не все утекли, понял?
--
Понял.
--
Что ты понял? Чтоб шума никакого не было, ты найди кого надо, поговори, или в кабинет вызови... ну, сам понимаешь... и объясни, что кладбище, мол, старое, ценности не представляет, ухаживать некому, ну, всё такое, а, например, могил пять, ну, шесть, семь... можно перенести на соседнее, на общегородское... понял?
--
Понял, Семён Иваныч, понял... только, где ж кого найти теперь?..
--
Ох, - тяжело вздохнул секретарь, - Молодёжь, молодёжь, вот и учитесь у старших... зайди в первый отдел, там тебе помогут... подскажут, где кого искать надо... они всё знают... только не тяни... расчистим - пусть травой зарастёт, да снегом засыпет, а там и начнём копать...
--
Тебя Семёнов послал? - спросил без приветсвия Пётр Прокопович сквозь окошко, - Заходи! - и он приоткрыл обитую красивой кожей дверь... - Я тебе совет дам... да звонил он мне, предупредил, - пояснил он на ходу, - Чтоб те зря не таскаться, иди прямо к Глузману... знаешь, где синагога до войны была... не знаешь... ну, да, ну, да, тебя и самого-то тогда не было... на Комсомольской 18, а за этим домом из кирпича красного стоит хибара деревянная... да, он там и живёт с тех пор... Зовут его... погоди, погоди... - он переложил стопу папок на столе и открыл нужную - Пинхус Мордехай... Пётр Матвеевич, значит, понял? Запиши... Ну, остальное сам знаешь... они до сих пор миньян собирают... знаешь, что такое? Ну, вот разберись... и шаббес свой справляют, преставляешь?!. не запрещено... у нас ведь свобода вероисповедания... ну, ладно, сам грамотный... что я тебе лекцию читать буду... вы все с университетами нынче...
--
Пётр Прокопич, к нему что ли прямо идти?
--
Хм... дело твоё: прямо - не прямо, только учти... он мужик сильно грамотный и спора с ним не заводи... сразу в дамках будешь... ну, валяй... за тобой партия, учти! И не тяни сильно...
Он тогда поплёлся на трамвайчике на окраину в Бобылёво. Город разрастался неумолимо, как бульдозер надвигал свои стены на деревню, сметая дома, сады, сараи, прудики, заборы, колодцы, нависал над пространством балконами и таращился на содеянное сотнями одинаковых окон...Он понимал, что это необходимо, что хорошо вот это - квартиры новые, сами же недавно переехали - пятнадцать лет ждали! Пятнадцать лет... а как-то безжалостно это всё выглядит, неопрятно: дома деревенские брошенные, деревья поломанные, поковерканные яблони... разруха, грязь, не пролезешь... тоска непробудная...
На кладбище было тихо. Оно начиналось у дороги и тянулось по склону не крутого оврага к замусоренному вонючему ручью. Забор не огораживал, но обозначал пространство. Скособоченные серые камни, вывороченные заросшие плиты, какой-то чёрный куб полированного гранита и вязь непонятных букв, стёртое золото. Зелёные замшелые бока каменных прямоугольников, стелл, постаментов, оторванные куски, глыбы серые, полузасыпанные, обхваченные корнями, покрытые слоями полусгнившей листвы, и всюду новая поросль рахитичных осинок и берёзок... Он шёл насквозь, неспеша, шёл как бы против своего желания, будто кто-то толкал в спину и заставлял, так что не повернуть назад. Чавкающая дорожка вывела к дальнему краю, где стали попадаться бетонные серые блоки с надписями по-русски и понятными цифрами...
Такая тяжесть свалилась на душу. Он закурил и прошёл, не сгибаясь, между остаткими ржавых прутьев забора, а потом двинулся вкруговую, через новостройки, чтобы не видеть больше этого разора...
"Может, прав Семёнов, - думал он по дороге, - В порядок его привести некому. Родственники разъехались. Да на весь город осталось сотни две евреев - пусть себе живут, а хоронить и на городском можно. Правда, татарское есть, немецкое старое... ну, это ещё с петровских времён... русские на городском хоронят...
Он повернул за угол недостроенного дома и оглянулся, ему показалось, что все эти согбенные с отбитыми углами, замшелые неопрятные, пропитанные печалью камни тянутся за ним длинной чёрной очередью, и у них проваленные лица стариков и старух.
"Тьфу! Наваждение! Подсунули работёнку! Лучше бы уж на картошку бросили..." Всю обратную дорогу он никак не мог отвязаться от увиденного, мысленно чертыхался, придумывал, как бы отбиться от задания, и к дому Глузмана приплёлся озлобленный и раздражённый. Вид жилища привёл его в недоумение: серый от старости бревенчатый дом под ржавой крышей, замусоренный забросаный какой-то рухлядью двор, верёвка с жалким бельём... "Господи, да почему с таким человеком надо обсуждать городские проблемы, и почему это мне досталось?"
Хозяина, к счастью, не оказалось на месте. Встретились они лишь через неделю в приёмные часы в кабинете.
Перед ним сидел человек, очень похожий на дом, в котором он жил. Всё, кроме рыже-седой бороды, в нём было серое: костюм, лицо, глаза, редеющая неопрятная шевелюра, и говорил он серым голосом, выстреливая капельки слюны сквозь щербатые зубы и пришепётывая... Целый час он пытался втолковать этому старику, что от него ничего не требуется, что городские власти лишь делают ему одолжение, что можно перенести несколько могил, и для это им выделяют место, что попросил он его придти лишь для того, чтобы передать эту информацию, но разговор никак не кончался. Посетитель только благодарил, благодарил, повторял услышанное и с промежутками, чуть заметно раскачиваясь вперёд - назад, бормотал какие-то непонятные слова, наверняка заклинание или молитву...
--
Я понимаю, понимаю, что стадион это очень важно, и спасибо вам, и здоровье народа, конечно, тоже. Спасибо, спасибо, а эти кости, которые тлеют в земле, по-вашему никому не нужны. И кто знает, может быть, по- вашему вы правы, но мы очень почитаем память и могилы и отцов и праотцов. И я вижу, судя по разговору, вы человек образованный, но Тору вы, конечно, не читали, и боюсь сказать, но Библию наверное тоже. А весь мир сходит с ума, когда годами копается в земле и находит хоть кусочек могилы наших предков... и кто же будет потом копать на месте стадиона, и что он найдёт...
--
Почему это должны копать на месте стадиона! - возмутился он и почувствовал, что не может дольше сдерживаться, и сейчас его понесёт, а это значит, что... "Чёрт бы побрал это старика! Не зря меня предупреждали"
--
А потому будут копать, что для того, чтобы что-то стояло, надо знать на чём оно стоит... и что вы думаете, вы остановитесь? Уверяю вас нет! Нет. Сейчас вы еврейское кладбище уничтожите, а потом за другие возьмётесь, вот увидите... так будет, и до своего, до русского доберётесь... вот увидите, и "Что делалось, то и будет делаться".... так написано и так будет "И всё возвратиться на круги свои"
--
Подождите, подождите... - пытался он возразить
--
А зачем ждать!? Зачем ждать? Молодой человек, зачем ждать? Уже столько раз проверено и доказано, что в Торе всё записано. Всё! Как жили и как надо жить, что было и что будет!
--
Вы в этом уверены?
--
Конечно! Конечно! - он вдруг подался вперёд и заговорил быстрее и понизив голос, - Я вам сейчас всё докажу, - он даже улыбнулся, - Это же очень просто! Всё сгорит! Всё! Всё сгорит, а то, что написано в Торе, будет! Бу-у-де-ет! Вы знаете, немцы не любят евреев! Это вы знаете, и был у них такой великий император Фридрих, очень образованный мужчина. Так он решил спросить своих мудрецов, как доказать, что Бог существует? И те долго думали, а потом сказали ему, что это правда: Бог таки есть, существует, потому что до сих пор существуют евреи! А теперь я вас спрошу почему? Это просто: потому что живут по Торе! А там записано, что почитать старших и беречь могилы это очень и очень важно...
Теперь он стоял, вспоминал и думал, думал, глядя на огонь:
"Почему, почему я связываю всё это, почему? Что этот дед предсказатель? И разве я принимал тогда решение? И почему всю жизнь с того разговора не могу избавиться от какого-то старика? Тащу и тащу его в памяти, как проклятье! Почему он тогда сказал так, что "Всё сгорит", почему? И где эти чёртовы камни? Стадион-то всё равно не постороили... Тогда их свалили в овраг, а потом... потом вроде пустили на булыжник... может, и у меня перед воротами ими мостили..."
Но самое удивительное для него было, что он не испытывал ни досады, ни злобы, но только тяжёлую обречённость от навсегда, на всю жизнь застрявших в голове слов шепелявого пророка.