Дед совершенно не переносил две вещи: когда где-нибудь на улице слышал шаги за своей спиной и видел колокольчик на столбе - репродуктор-громобой, и не важно молчал он или из него вырывалась какая-то хрипатая музыка.
Я мальчишкой был и не сразу это заметил, да и где мне было замечать! Вставал дед рано и шёл к запруде - всё равно: зима, лето... там он скидывал всю одёжку до пояса и "общался с природой", как он говорил. Зрителей не любил, а кто в такую рань вставал, не по своему желанию - все при деле были: кому доить, кому косить, дрова возить, ну, мало ли чего.
А дед шёл общаться. Летом обливался водой и растирался мохнатым полотенцем, зимой натирался снегом, крякал, охал, а потом натягивал овечий тулуп прямо на мокрое тело и плечами круги описывал на ходу, возвращаясь домой. В крутую непогоду он досадовал, что пропускает "сеанс", стоял на крыльце и крякал: "Чёртова погода!"
По нашим улицам заросшим редко кто ходил. Да, и народу-то почти не осталось... ну, правда, не совсем - тогда ещё были люди, и колхоз существовал... убегали, кто мог, но ещё и магазин работал, и хилое стадо из шести дохлых коров, и колокольчик этот самый под навесом прибит был к стенке правления. Только молчал он, как говорили у нас "как партизан на допросе"... Почему партизан на допросе - я не знал. А как потом выяснилось, много смысла было в это вложено, не всякому доступного.
Однажды дед с вечера объявил:
--
Я в область завтра. Поедешь со мной, Митька? - с дедом в область... ну, что за вопрос!
--
Чегой-то! - сразу же всё прибила к земле мать
--
Надо. - глухо сказал дед
--
А ребёнка зачем? - не унималась она
--
Пусть проводит. Что ему без дела болтаться, иль нужен по зарез
--
Да пусть едет... - вдруг смягчилась мать, - ума набирается... только не потеряйся! - это уже меня касалось, да чего от радости не пообещаешь
--
Я же с дедом! - важно возразил я, а самого так и распирало.
Голосовали мы не долго, потом на автобус пересели и тряслись два часа в духоте. В городе дед взял меня крепко за руку повыше локтя, и мы шли с ним бок о бок, хотя мне приходилось часто перебирать ногами, стараясь, чтобы разница шага не растаскивала нас.
Идти было не очень удобно, но я молчал и, не знаю почему, чувствал, что ему так надо, чтобы я касался плечом его бока, был не просто рядом, а уж ближе некуда. Шёл он твёрдо, было видно, что хорошо дорогу знает, не смотрел по сторонам и не оглядывался. У невзрачного деревянного домика, обшитого вагонкой и выкрашенного побуревшей охрой, он усадил меня на скамейку возле крыльца.
--
Здесь обожди. Не ходи никуда, а писать захочешь, войдёшь тут же, куда я, и сразу вторая дверь налево... - ясно, что бывал он здесь не однажды, раз так точно направил. Я сидел долго. Вставал, когда затекали ноги и топтался тут же, поворачивался лицом к двери и повторял уже трижды перечитанную доску "Областной военный коммисариат..."
Деда долго не было. Когда он появился в проёме двери на крыльце, лицо его было красным и глаза в щёлочках стали острыми, как два переспелых репейника.
Пошли! - позвал он, глядя куда-то в сторону. И направился совсем не по той улице, откуда мы пришли с автобусной остановки. Скоро каменные дома исчезли вовсе, улицы будто поветшали, а заборы казались всё выше и глуше. Вдруг дед остановился, запустил руку в дырку и сразу отворил калитку, только звякнула щеколда. Собака заорала дурным голосом, на крыльце появился дядька, похожий на деда, и, когда мы подошли, не здороваясь спросил:
--
Ну, что?
--
А хоть бы што! - зло отрезал дед, - А ни хрена. Над ними не каплет. Там опять какой-то новый сидит, сопляк в лейтенантах... я ему говорю: "Вы мне обещали архив запросить". А он: "Я не обещал..."
--
Ну?
--
Посмотрите, мол, говорю... давно началось... это дело жизненное, не с панталыку же я притащился к Вам, а за помощью
--
Ну?
--
Вот те ну! Он мне начал - "Вы не волнуйтесь! Если документы есть, обязательно всё разъяснится..."
--
Ну! - уже чуть не крикнул этот дядька на крыльце
--
Чего ты нукаешь, Степан? Ну, чего? Не нужны мы ему ни на... - дед обернулся на меня и не произнёс ничего, - Пошли в дом... - там дед молча сидел у стола, подперев голову рукой, и мне показалось что... нет, не может быть! Дед не мог заплакать! Ну, пока на стол собирали, пока руки заставили мыть... а потом я с голодухи за три часа что ждал, да ещё за дорогу до того так оголодал! Как навалился на еду, что оба они на меня смотрят, улыбаются, и этот дядька Степан говорит:
--
Ты не тушуйся! Налегай, налегай! Впрок не наешься, а силой напасёшься!
--
Я ему говорю, - уже спокойно рассказывал дед, - вы же, говорю, здесь не только для того, чтобы новобранцев брить, а ещё и о ветеранах печься! А что ж выходит, что я войну профукал? Если под чужой фамилией в отряде значился, значит, меня не было! А под чужой говорю, потому что партийных у нас раз два обчёлся было, а если к фрицу попадёшься? Я ж в отряде был! Люди же вам свидетельствуют, а вам пошевелиться трудно... ну., и слово за слово, повздорили, конечно. Он в бутылку... и я туда же! А горлышко то узкое... Вот уж и остановиться не могу, и понесло меня...
--
Зря ты, Фёдор...
--
Верно, зря, да обидно ж... вот смотри... я ему говорю: "Тебе всё равно! А мне помирать не охота со сроком в сидоре! Мы за тебя воевали, а тебе насрать на это!" Ну и всё такое... а ему, - он на меня кивнул... ему потом доложат, что дед предателем был и ошивался под немцем невесть где, когда весь народ на фронте погибал и в тылу на победу горбатил... ну, как ты думаешь...
--
А никак! Что он самый главный что ли?
--
Ага, а наверх заберись - там таких, как я знаешь сколько - я видел... с ними лес валил шесть лет! Не с этим лейтенантиком... там у нас, знаешь, кого только не было... не одну армию укомплектовать можно было... а что мне не верят...ну, мне... а ты писал свидетельство?
--
Писал...ну...
--
И тебе не верят... почему не верить выгоднее, чем верить? Вот скажи мне...
--
Боятся!
--
Чего боятся? Диверсантов опять... да они хуже диверсантов всяких... ты что... - начало темнеть и Степан стал уговаривать нас остаться, переночевать, но дед даже спорить не стал, - Нет. Мы поедем. Волноваться будут. Хватит, они меня шесть лет ждали... шесть да войны четыре - десять выходит... вот арифметика какая. А представляешь, Степан, если все эти наши сроки сложить, какая вечность получится! Больше чем Русь стоит, ты подумай...
Домой мы шли медленно уже под звёздами по окраинным глухим и пустым улицам. Собаки за каждым забором отмечали нас и резво передавали весть соседям: "Уже прошли, теперь ваша очередь, встречайте"...
На автобусной станции ярко горели прожектора, освещавшие площадку, и тучи ночных мотыльков, комаров, каких-то залётных бабочек вились в светлом облаке, натыкаясь на горячее стекло, обжигаясь и падая, но их ничуть не становилось меньше.
Последний рейс уходил полдвенадцатого и до него ещё было чуть меньше часа...
--
Пойдём, - сказал дед, - и снова взял меня за руку, как по дороге из дома. Мы повернули за домик диспетчерской, из которой сквозь окно было слышно, как женский голос повторял какому-то непонятливому человеку: "Я ж тебе объясняю: сломалась машина, техничку послала, и она, говорят, не доехала, ну! Ну, где я тебе найду другую! Ну? Ну, что несправедливо, скажи на милость... тебе чего надо: автобус или справедливость, а? Ну... ну... ну чё ты мне баки забиваешь, я ж тебе русским языком объясняю... а пошёл ты!" Не выдержала она и хлопнула трубкой будто выстрел вылетел из окна в темноту ночи...
--
Вот... - вздрогнул дед... - кто-то тоже справедливости ищет, а это самое пустое дело, Митька, понимаешь... - что я мог ответить?..
--
А чё мы тут в темноте, дед... и трава сырая, смотри опять тебя радикулит кусать будет...
--
Пусть... не могу я там... особенно сегодня. - он долго молчал... - я в отряде в разведку ходил... не часто меня пускали, потому что лицо многим знакомое... там немцы лагерь организовали - некуда пленных девать было, прямо под открытым небом устроили... колючкой землю огородили, столбы с прожекторами, колокольчик в самой середине... "Ахтунг, Ахтунг..." Как здесь: внимание, значит.... там тоже рейсы объявляли... только никто из этих рейсов не возвращался... ну, мы хотели помочь, сам понимаешь, свои же... - он опять долго молчал... Я подумал он забыл про меня и спросил:
--
И что?
--
А! - дед рубанул рукой, будто градусник стряхнул. - Продал кто-то... встретили нас, что надо! Облавы они устраивали - уходили мы! Топот за спиной, собаки, затворы клацают... уходили... А тут сами, все пришли - здрасте!.. мало спаслось... Ну, и отряда не стало. И бумаги все сгорели... и в архивах ничего... будто не жили... да и то... мёртвые срама не имут... а теперь докажи поди, что не прятался в лесу, а воевал... Чуешь, Митька, когда не знаешь чего или не веришь - хуже нету! Бояться начинаешь, как темноты... ты большой уже, тебе знать надо, чего остерегаться в жизни... я когда после Победы в наш лагерь угодил, тот немецкий вспомнил... точь в точь такой же, только основательнее, там-то им некогда было, они вперёд рвались, всё на скору руку! Не ожидали, что столько... что столько врагов русских не у дел окажется... а у наших и колючки побольше, и прожектора поярче, и колокольчиков тоже - на каждом бараке, понимаешь... Начальник у нас любитель был - музыку заводил громкую, когда новость объявлял кого куда... объявит, и музыку, как врежет, а ты уж итак ничего не видишь и не слышишь... Давай мы лучше тут обождём... Надолго мы опоздали... и всё отставать будем, пока верить не научимся...
К чему он сказал это, мне тогда невдомёк было. Но запомнил крепко. Слово в слово. Навсегда.
Деда давно нету. Но что главное: я теперь заместо него боюсь, сжимаюсь весь, когда шаги за спиной слышу и динамики эти - колокольчики встречаю... даже от виду, когда молчат вовсе. Я их на дух не переношу.