Время тащится по-стариковски дорогой событий, так же забывает вчерашнее и подробно помнит полувековое. Может, и лукавит иногда, прибавляет, наслаивает одно на другое в давнишнем - что с того: никто не проверит, а сомнения утекут бесшумно, как тени. Они и есть тени, тени расплывчатого, неуловимого и вечного, что зовётся: прошлое...
За угольным складом дорога была чёрной - куски антрацита в кузовах машин тёрлись друг о друга при тряске, мелкая крошка проскальзывала в щели и устилала землю. Эта чёрная, утрамбованная колёсами каша, собранная в корзину, потом хорошо горела в печке, и зажечь её было проще, чем твёрдые блестящие куски, которые тоже иногда вылетали на ухабах из кузовов и шли в дело.
За корзину топлива можно было получить три картошки, а если среди чёрной массы попадалось несколько обломков - то и все шесть, вдвое больше! Драгоценные камни надо было выложить на поверхности, так чтобы их сразу было видно - тогда проще торговаться... Добыть антрацит было непросто. Но если пролезть под лагой забора прямо к насыпанной во дворе завода чёрной горе, легко перебросить через верх ограждения несколько кусков. Они падали с лёгким шмяком в траву и затаивались там. Собирать их можно было только вечером, когда часовой на вышке стоял неподвижно, прислонясь спиной к столбу и прижав рядом стоящую винотовку локтем... до ближайших кустов на опушке почитай метров тридцать - днём не проскочишь незамеченным, ночью шарит проженктор, а в сумерках - самое время: всё расплывчато, серо, неясно...
Много способов подкормиться существовало в этом богом забытом крае - не ленись и выживешь, а скоро малыши подрастут и помогать будут - не ленись и поменьше думай. Надо сосредоточиться и понять, когда можно залечь в поле между борозд, дожидаясь сумерек. Земля тёплая, мягкая... рука легко выгребает из норки под кустом лишнее - ход всё глубже, глубже... хорошо, как на довоенной перине... забраться утром между отцом и матерью... мягко, сладко... маленькие клубни брать не надо - пусть подрастают, а те, что с яйцо, как раз годятся... и жадничать не стоит... вдруг застукают - побежишь и всё растрясёшь на ходу, а два десятка таких яичек - это в самый раз! Со шкуркой сытно и полезно, в кожуре, говорят, живут какие-то "вытамины"... как они умещаются в ней такой тонкой, и что с них толку, если они такие маленькие... не забыть бы спросить Малину, учительницу в школе... Мелину Степановну, когда уроки начнутся...
И вдруг!..
До сих пор обида и злость терзают его: почему он тогда не вцепился зубами в толстую вонявшую табаком и селёдкой руку, державшую его на весу, так что ноги не доставли земли? Картофелины вывалились из-за пазухи и желтели внизу горкой. Пуговица на вороте упёрлась в горло и душила, першило и хотелось кашлянуть, но телу не на что было опереться... как же он заснул, дурак...и до сих пор, как бурав, в мозгу: "Знаешь, что за это бывает?!" - и в очередной раз тело встряхнулось и стало невесомым, "- Знаешь, змеёныш! Война идёт, а ты..."
Когда же он отпустит эту руку? Когда выветрится этот вопрос? Развалится, зачахнет, высыплется сквозь щели ухабистой жизни? Сколько, сколько платить по счёту, давно просроченному и стократно отработанному всеми страданиями, начавшимися в тот обычный день!?.
Он боялся вспоминать. Но не мог забыть! Ничто не могло стереть той фразы. Вопроса без ответа. Жизни без семьи в лагере для малолетних, и вечного неистребимого голода. Голода. Голода. Голода даже тогда, когда у него уже было всего вдоволь, голода теперь, когда он может ни в чём себе не отказывать...
Сначала его душила обида, но он скоро понял, что так не выживет. Тогда стал искать, что может его вытянуть: месть! Он должен найти этого жирного рыжего бугая и рассчитаться за всё - за себя, за братишку с сестрёнкой, за мать, пострадавших из-за него... И он знал, что сделает это! Верил...
А когда всё кончилось, когда он снова мог распоряжаться своей жизнью сам, понял, что перегорел, что не хочет никакой мести, что она не избавит его от душевного груза, а лишь наслоит ещё больше...
Он взрослел и думал, думал, думал - искал, куда потратить жизнь... и стал делать карьеру. Детское "Ах, вы так!?. Тогда я вот так!!!" осталось в нём навсегда.
Ремеслуху он уже перерос, пошёл на завод, учеником, и всю душу вкладывал в своё ученичество, а потом в работу. Ни одна Доска почёта не скучала без него: цеховая, заводская, районная, городская... А там пошло! Многие отказывались от выборных должностей в завком, местком, а он ни разу. Не выпячивался, а скромно соглашался и сдерживал внутренние порывы, чтобы не прорвались наружу. Потом пошли комсомольские должности... потихоньку, неспеша он карабкался по лестнице, по частичке, по буковке замазывая испорченную в детстве анкету...
Партийные ступеньки были труднее, но он стискивал зубы и... старался быть гибким - это оказалось не очень сложно, если не оглядываться: где надо, врал, где надо, молчал, где надо, не замечал - нутром чуял это "надо" и рос, рос, перебираясь из кабинета в кабинет, из города в город...
Часто ночами он просыпался от одного и того же сна. Вдруг тело его становилось невесомым, земля уходила из под ног, горло сжималось до невозможности вдохнуть, жарко пекло голову, и на неё сыпался град гладких картофелин в жёлтой яичной шкурке... они, неотвратимо и больно ударяли, падали на него и горкой складывались под ноги. Казалось, вот-вот мысочки смогут коснуться хоть этой зыбкой опоры, и тело сумеет чуть осесть, чтобы обрести возможность движения, но внизу по-прежнему была пустота. Какая-то сила встряхивала его так, что руки и ноги беспорядочно болтались, и глухой, утробный голос угрожающе хлестал: "Знаешь, что за это бывает?"
Он накупил книг по детской психологии, таблеток-транквилизаторов, наконец, не найдя ничего путного для своего спасения, стал искать врача, конечно, не в поликлинике, да ещё своей - "ведомственной"! Он понимал, что для того, чтобы психолог помог ему, надо рассказать всю правду, а ведомство следило за здоровьем своих сотрудников, особенно за психическим...
Исподволь навёл справки и поехал в другой город на своей машине в выходные дни будто на рыбалку... двести километров - не путь...
Адрес оказался простой и точный. Деревянный домик на окраине городка, не тронутого войной, ничем не выделялся, и таблички никакой на высоких воротах не было. Встретила его женщина лет сорока пяти и сразу назвала по имени и отчеству:
--
Ваш друг мне точно описал Вас, проходите!
--
У Вас есть телефон? - поинтересовался он и огляделся.
--
На работе, - без всяких эмоций ответила она.
--
Наталья Васильевна, мне неловко занимать Ваше время в воскресный день, но я возмещу...
--
Разве Анатолий Дмитриевич не предупредил Вас: я не практикую дома, а потому и не беру плату... да в нашем деле, - она будто засомневалась - говорить или не стоит - а потом тихо добавила...- Бывает, пациенты, люди, - поправилась она, - подозревают, что лишние визиты только ради выманивания денег...
--
Ну, что Вы! - искренне удивился он, - я-то вообще у врачей не бываю... только по необходимости: общая диспансеризация... у нас следят за этим строго...
--
Понимаю... давайте чаю?! Не откажетесь?
--
Конечно! Вот и сладкое кстати... не откажетесь? - он протянул короку конфет, и она понимающе рассмеялась:
--
Нет! Не откажусь... ну, хорошее начало... трудно начать... я понимаю... незнакомому человеку... женщине, тем более, трудно рассказывать... а за чаем... и давайте без погоды, но с самого конца... вот просто с сегодняшнего утра... с дороги... вы меня легко нашли?
--
Просто!
--
И очень удивились, что Ваш друг насоветовал Вам... может, даже пожалели, что столько отмахали... домик неказистый, городок заштатный...
--
С конца?.. у меня мания преследования, наверное... - перебил он и опустил глаза
--
Зачем вам диагнозы? Это дело врачебное, а вы просто рассказывайте...
--
Сегодня ночью опять вскочил от моего проклятого сна... в поту весь... и не могу сообразить, как очутился в своей же комнате, у этого окна... штора на ветру колотится, кольца на палке колгатят, и голос будто прямо в ухо... как тогда...
Он уже не выбирал слова, не отсеивал по привычке, как в любом разговоре. Всё, что накопилось в нём, будто складывалось именно для этого часа. Она не перебивала, только иногда меняла позу или кивала головой. Откуда приходили к нему эти слова? Он никогда их не употреблял! Где они прятались, как так долго ждали выхода!?. И подробности, детали, какие-то зацепки и закорючки, занозы пережитого, которые сейчас потревоженные начали так саднить и колоть, что всё тело наполнилось болью... он не мог остановиться и только иногда замечал сам себя, как слушатель со стороны, что, кажется, говорит лишнее - ну, какое это имеет значение, что у мамы были такие пышные волосы, что даже под платком поднимались пасхальным куличем, или что сестру Наташку они звали "рёва" не потому что она плакала, а из-за первого произнесенного слова "корова", которое она сократила до полного своего удобства...
И то, сокровенное, что он и себе не формулировал, вдруг вырывалось да так точно обозначалось, что даже его самого смущало: о мести, о том, как понял, что это бесполезно мстить тому одному, а всем сил не достанет, и потом о жажде карьеры, власти и об этом проклятом сне, который похож на ненасытного крокодила...
В голове, ничуть не замедляя рассказа, вдруг возникал комментатор, смущая его, но тут же отступал... "меня никто, никогда не слушал с таким вниманием"... " а я никому за всю жизнь не рассказывал столько и так"... "это уж не автобиография, как на собрании в райкоме, а целая биография получается... роман целый"... "вот понесло, а потом она выпишет таблетки, и всё"... "может, проще было напиться, да и"...
День неторопливо утекал в темнеющие окна. Он заметил это, когда сквозь стекло брызнул свет фонаря...
--
Ну, и наговорил я! - он разом остановился
--
Правда. Много. - Откликнулась она. - Мне подумать надо прежде, чем вам ответить...
--
Вот я и поеду, - он наклонился вперёд и грузно встал... - извините... со мной первый раз такое... вы очень располагаете к откровенности...
--
Спасибо! Профессия! Только, куда же, на ночь глядя...
--
Поеду...
--
Опасаетесь, что машина на виду, завтра доложат... ваши коллеги...
--
Нет, - возразил он, - раз уж начистоту: хотел туда... но прошлое застряло в сите - не пропустили в это ведомство... не служил я в той конторе...
--
Тогда куда же Вы на ночь?
--
Я темноты не боюсь, Наталья Васильевна, я ж деревенский, мне теперь тоже подумать надо... я тут местечко приглядел утром по дороге к вам... посижу ночку... на зорьке на уху настригу... завтра угощу вас, если позволите...
--
А вдруг клевать не будет?
--
Будет! Наталья Васильевна, будет. Я везучий... на рыбу... на грибы... а места у вас чудные...
Человек ковырялся в земле. Посреди поля, покрытого жухлой сурепкой, он стоял на коленях и одной рукой лениво втыкал сапёрную лопатку в неглубокую лунку, а второй отгребал осыпавшуюся по скату землю. Так ищут оставшиеся клубни после уборки картошки. Ничего бы странного в этом не было, если бы не его одежда: тёмно синий костюм в полосочку и блестящие чёрные туфли, которые упёрлись носками в землю и чуть притопились в ней. Галстук то и дело свисал вниз, и человек нетерпеливо засовывал его за полу пиджака. Потом, когда ему надоело, он уселся тут же, неудобно подогнув ноги вбок, стащил галстук и засунул его в боковой карман, да так и застыл в этой позе... "Какого чёрта послушался "простого диагноза" и потащился сюда, как идиот, - зарыть прошлое! Чушь какая-то! Бабья сутолока! Никому не зарыть прошлого - ни своего, ни вообще... ошалел и потащился с тоски... Господи, да что тут зароешь! И чего ему лежать здесь, в этой земле, чего тут хорошего лежать... в родной земле, в родной земле... сколько людей зарыли в землю вместе с их прошлым, а оно всё равно вылезает и тычет в глаза и рвёт душу, и ни хрена его не зароешь... и мне, дураку, тут делать нечего... хорошо, что никого вокруг - за сумасшедшего примут... и земля уже не родная... могилы предков! Где они, могилы?.. На кладбище ни деда, ни бабки не найдёшь, отец под Орлом где-то в братской могиле, мать... мама, мама..." Он поднялся, опираясь на руку, и, не отряхнув костюма, поплёлся к опушке... "Карабкался, карабкался, а опять тут оказался... как там в книжке: "рождённый ползать..." вот я и ползаю всю жизнь... всю жизнь... ползаю, ползаю и не могу подняться, а если случается летать, так по чужой воле..."
Но странное дело: он вдруг почувствовал, что сон не приходит! Раньше бы, да хоть вчера ещё, от таких мыслей его бы бросило в жар, и он бы обязательно почувствовал, что земля уходит из-под ног и пуговица врезается в горло так, что спирает дыхание! Он резко обернулся назад и хотел взглядом отыскать место, где только что копался, но не мог ничего обнаружить! Хоть следы, что протоптал туда! Хоть горку небольшую среди травы! Ничего! Ровно... пусто... Он сделал несколько широких шагов обратно - нет! Куда оно всё подевалось?!.
Зеленовато-жёлтое поле лежало перед ним, и он не различал то место, где только что стоял на коленях перед родной землёй, которая дала ему его прошлое и теперь тихо, безо всяких, забрала его назад...