Аннотация: Рассказ о соавторе , которым была собака
Михаил Садовский
СОАВТОР
Когда смотришь в такие глаза, не надо никаких слов. Они только мешают.
--
Стоит писать об этом? - смотрел я на неё
--
Вот ещё... - фыркала она и отходила в сторону
--
Пожалуй, - соглашался я, - но прошлый раз ты совсем по-другому решила, а материал был совершенно похожий
--
Мммм... - раздумывала она и смотрела на меня, не мигая, - то ли вспоминала, о чём речь, то ли заново решала задачу...
За много лет совместной жизни я привык советоваться с ней и никогда не жалел об этом. Она, на самом деле, была моим соавтором, хотя никогда не претендовала ни на почести, ни на гонорары, а когда случались неудачи и огорчения, бескорыстно утешала и поддерживала. Уже по моим шагам, или, может быть, даже по урчанию мотора она знала "как": хорошо или не очень, или совсем уж никуда!.. Я бы сам ни за что не смог уловить отличий своей походки, а тем более голоса машины, а вот поди ж ты! Насколько чувствительным ухом и справедливой душой снабдила её природа...
Стоило мне погрузиться в детский стишок, и она пробиралась к моим ногам, утаптывала местечко и плавно опускалась так, чтобы боком укрыть пальцы и половину моих ступней... так она могла лежать, не шевелясь, часами и побуждала меня к усидчивости. Мне жаль было её тревожить, и я в десятый, двадцатый раз перечитывал строчки и строфы, к которым уже успел привыкнуть, но находил в них всё новые и новые занозы... если же понимал, что наступает момент, когда "лучшее враг хорошего", что я сам порчу написанное и исправленное десятки раз, когда строчки и подписанные сверху и снизу над зачёркнутым слова немыслимо и нечитаемо переплелись, она ещё до моего решения "закончить", поднималась нехотя, выходила на свободное пространство комнаты и сладко тянулась, трясла головой, отряхивалась характерно, как только умеют собаки, вылезая на берег из воды, а потом, не оборачиваясь, уходила по своим делам...
--
Послушай! - окликал я, - Может, пойдём погуляем? - и она всегда радостно бросалась к двери...
Тяжкое детство, война, послевоенная неустроенность и разруха никак не отпускали меня. Я был много старше её. Она об этом ничего не знала. Откуда же, каким образом она чувствовала, как тяжело это вспоминать и как невозможно об этом писать иначе, чем заново переживая и снова и снова мучая душу?
Этот мальчишка, стоящий на дороге в полусумраке у кривого штакетника был не я. Он надвинул шапку на глаза, так что их не стало видно. Одно ухо этого малахая со шнурком на конце болталось почти вертикально и чуть сбоку, у виска. Это был пацан - подсадок. Он выбирал среди идущих этой улицей с пришедшей электрички цель, которую можно было пограбить. Остальных не было видно. Они возникали мгновенно из укрытий, канавы у забора, из-за угла перекрёстка, как только раздавался шум бессловесной борьбы или крики жертвы. Всё происходило мгновенно: вырванная из рук полная сумка с продуктами или дамская сумочка исчезали, передаваемые из рук в руки и уносились резвыми ногами в сумрак, в неизвестность навсегда. Это происходило так быстро, что пострадавший не смог бы не только описать нападавших, но припомнить, хоть какие-нибудь детали, и ошеломлённый замирал в столбняке надолго... Были у пацанов в карманах и бритвы, и заточки, но до них доходило крайне редко - стремительность и ловкость явно служили надёжнее и безопасней.
В тот раз старушка волокла на себе две сумки - одна спереди, другая сзади. Ручки их были связаны скрученным платком, врез`авшимся в плечо. Она не смогла сообразить в первую секунду, почему стало так легко ступать, и по инерции сделала раз-два-три шага. Сама вышла из под ноши, освободилась от сумок, потому что они повисли в воздухе, подпёртые снизу двумя пацанами, третий рослый, подкравшийся со спины, полоснул бритвой по платку и разъединил ручки. В тот же миг сумки исчезли за забором, впереди мелькнули со свистом отвлекающие фигуры. Бабка и рванулась туда, вперёд, а потом спохватилась, что нет сумок - назад! Но и там никого... Тихо. Сумеречно. И пусто...
--
Господи! Как же это? Господи! Там же лекарство... лекарство... салсидин жа... - Господи! - и она тихо заплакала. Ноги подкосились. Спина оперлась о шаткий забор, и тело опустилось на пожухлую октябрьскую траву.
--
Ты чё, бабусь? - услыхала она над собой через мгновенье и подняла глаза, - Гуторь по-быстрому...
--
Лекарство в сумке... украли... сей миг, - она посмотрела на хмурое нависшее над ней лицо и успела только подумать: "Не он ли? Рожа то какая разбойная!.."
--
Сиди тут!... Слышь!.. - это донеслось уже издалека, она перекрестилась трижды и почувствовала, что щекам стало мокро...
--
Что? Что? - спросил я. - Куда ты? Думаешь это неправда? Я сейчас вру? Почему ты уходишь?
--
Ррррр....мммм... - она всегда была немногословна, но не меняла своих решений. Теперь встала, выбралась из под стола между двух тумб, где покоились мои ноги, и находилось её место во время нашей работы, и молча ушла, потревшись боком о косяк двери...
--
Но это правда - так было! Я всё это видел! Сам! Я стоял тогда за этим забором! Стоял, когда этот обросший вернулся! Он нёс в одной прижатой локтем к телу руке маленького мальчишку, сучившего ногами, а тот прижимал к груди бабкину сумку. В другой руке мужика была вторая поклажа. Обросший опустил малого на землю, и сумка опустилась вместе с ним аккурат бабке на ноги. Другую мужик положил на землю рядом, встряхнул мальчишку и беззлобно но веско сказал:
--
Сыбржать надо! Гнида, ещё раз оплошаешь - к ногтю! Пон`ял?
--
Я ж... - начал сопливиться пацан, но обросший прервал его:
--
Цыц! - продвинул, держа за ворот, чуть вперёд себя и дал пинка. Парнишка пробежал несколько шагов, чтобы удержаться на ногах, но всё же рухнул плащмя лицом в пожухлые листья и замер... Обросший не обратил на него внимания и прошёл мимо... Мальчишка встал, не отряхиваясь, оглянулся на кряхтящую у збора позади бабку, плюнул сквозь зубы и непонятно кому погрозил кулаком - "Сука!"
--
Ты не веришь? - спросил я её, выходя из комнаты, - Не веришь, да? Ты бы поверила, если бы это сделал я? Ну, скажи?.. Но мы с матерью ещё не дошли до самого дна, до последней ступеньки, как это случилось через два месяца зимой, когда у неё на той же улице вырвали сумку с карточками, и я пошёл к ним, чтобы не умереть с голоду и отомстить! Да, да! Отомстить. Я ведь и тогда всё понял: этот обросший был у них главным! Опять не веришь? А то как бы он догнал пацанов и нашёл сумки?! Может, и у него где-то была какая-то родная старуха... - я так потом стал думать, - а ты знаешь, как в то время было достать сульфидин? Может, тебе не нравится такой счастливый конец? Это не типично? Попробуй сделай лучше, чем в жизни! Вот это было всюду тогда, и как я выпутался - в другой раз! Но года три спустя, когда я ходил в школу, и у меня уже были свои ботинки, учитель втолковывал нам, что типичное - это не то, что мы часто видим вокруг! Вовсе нет! А это то, к чему нас ведёт партия, а за этим непременно светлое будущее... Но я не верил... Думаешь я отомстил бородатому - ни фига! Мы сдали его. Целая эпопея! Все сдали. Он был слишком жесток. Ко всем, к своим тоже. Ему ничего не стоило покалечить, убить... мы его страшно боялись... а когда сдали, нам непременно хотелось узнать, что с ним будет, и мы за ним следили. Он сидел в кутузке в ментовской, а мы по очереди сутки напролёт следили... Однажды ночью он выдавил стекло, фомкой поддел решётку и тихо ушёл... Откуда в кутузке могла быть фомка, откуда? А потом через день его видели на платформе. Он шёл бритый в драповом синем пальто с воротником и портфелем - ну просто учитель да и всё. А навстречу по платформе шёл мент, старшина Огрызлов! Его все знали в посёлке! Такой гад был - не попадайся! Он прошёл мимо, и ничего! А ведь видел его, конечно! Поняла? Пойдём допишем!.. Ну, пожалуйста... мне без тебя не закончить... Мать била меня потом, чем попадя! Сначала деревянной чумичкой, пока та не преломилась, потом полотенцем... так я за него ухватился. Тогда она веником... не просяным ведь - метлой... я две недели на животе только спал... а когда и Огрызлова взяли, и наших стали тянуть потихоньку... мать в одну ночь собралась, и мы к тётке смотались. На своей станции не садились. Через лес всю ночь шли и в Мохнееве повезло: возчик подсадил до шоссе... это детектив писать, а не рассказ... а ты не веришь... Но пока не отпишешься - всё это не отпускает... вот я тебе всегда от своего куска отламываю - не заметила? Помнишь, я писал про собаку, которая у меня под крыльцом зимовала - спас я её... помнишь? Ну, пойдём, пойдём... - и я ушёл, не оборачиваясь назад, на свой скрипучий стул, к своей грохочущей машинке с покосившейся буквой "ч", так что на бумаге отпечатывалась только верхняя половинка и получалось "н" пополам, что сбивало с толку: вместо "нечаянно" выходило "ненаянно" или "некаянно" что ли, вместо "встречай" - "встречай"... ерунда пустая...
Она подошла сбоку и стояла в раздумье. Я смотрел в её глаза и пытался узнать - не сбился ли, не сфальшивил? Она имела право сказать мне правду - мы жили, надеясь только на себя, ни на кого не расчитывая и не отвлекаясь на такие глупости. Фальшивые благодетели окружали нас, и когда на тёмной улице мы встречали двоих, троих подростков вместе или слышали сздади нарочитый развязный смех и шаги - всегда готовы были к тому, что нас определённо ожидало...
Мой друг... Она не отскочила тогда, не испугалась блеснувшей стали, не отступила... мелькнувшая нога попала не в меня, а в неё! Поэтому я устоял и смог отвернуться от удара, а она уже рвала щиколотку с ненавистным запахом и только смерть могла разжать эту мёртвую хватку, но тогда моя подставленная рука спасла её холку от ножа, занесенного сверху, а нога так врезала нападавшему в пах, что он согнулся и завыл страшно на всю округу! Такого не прощают, но их было всего трое - осталось четыре ноги, а у нас шесть на двоих, и мы ушли!
--
Пойдём допишем! Ну, пойдём! Я обещаю... допишем и всё! Это время от времени прорывается помимо моей воли сквозь годы, сквозь меня, сквозь память, сквозь её засовы и запреты... и чем дальше, тем сильнее это прорывается и мучит... казалось бы, время должно утишить боль и обиды - всё прошло... ничего не осталось... Ой, ли? Ложись, ложись, и прикрой мои пальцы... они отморожены и всегда стынут, в любую погоду... Знаешь, мы отпишемся когда-нибудь совсем и поедем отдыхать! Честное слово! На озеро... или на море... нет, ты не любишь море, я знаю. Оно раздражает тебя своим вечным недовольством, колготнёй с берегом и водой, склеивающей волосы... песок набивается в плюсны, тебе неприятно ходить... ладно.... ну, давай допишем! Сколько безродных пацанов тогда скиталось по окраинам и помойкам, подвалам и развалинам, гнившим с войны... и мы с тобой такие же... потому и так больно... и ведь не проходит... ни метрики, ни родословной... подхватят и дадут другое имя... но в бессловесности и бесправии есть огромный запас воли, и не дай бог с ним пересечься... я помню, помню, как ты ушла от меня и не хотела даже гулять идти со мной, когда я написал про того мальчишку из детдома... Помнишь? Его обманули - пообещали усыновить и обманули... поглядели на его ангельское личико и необъяснимую задумчивость и... а рядом оказался другой пошустрее и пообычнее: с капризами и радостью безделушкам за три копейки... нет, штучные не нужны... я знаю, знаю... его и не взяли, а он так мечтал, и ему уже снились сны с мамой и папой. С мамой и папой! Да, ты ушла тогда. Ты меня осуждала, по-моему. Ну, потом поучалили в прессе, что не надо писать об этом, что это не типично... что это такой редкий мальчик, а в основном... опять! Другая страна, другое время... опять нетипично... Как ты узнала, о чём я колочу по клавишам, как? Запах? Может быть, я бормотал что-то? Я же не помню и не знаю ничего про себя, когда я там... я был с ним и не сумел его удержать. Ему было шесть. Он ночью тихонько вышел в туалет, растворил окно и... Он выпустил свой заряд на волю - боль, мечту, обиду... поверил, что ничего уже не будет... наверное, был прав? Как ты думаешь?.. Я сидел запоздно, не мог оторваться, долго не мог уснуть, всё болело. Это тяжёлая работа... А когда ты вернулась под утро и ткнула меня в щеку мокрым носом, потому что тебе приспичило выйти, я не стал тебя ничего спрашивать... Знаешь, что? Давай я почитаю, что написалось. Это тебя больше всех касается. Устраивайся поудобнее... не хочешь на диване... валяй на коврике... и не смотри мне в глаза, пока я не закончу, а то я сбиваюсь и тороплюсь... У нас ещё много работы... накопилось...