Аннотация: Сосед однорукий учит мальчика играть на аккордеоне и рассказывает о жизни и войне
Михаил Садовский
СТУК, СТУК...
У Ивана Сергеевича Тургенева есть такое же название рассказа. И так же, как там, в туманной неизвестности раннего утра, в глубине возникает нечто неясное и волнующее, требующее расмотреть его, проявить и понять...
Так у меня внутри. Присматриваюсь каждый раз, не торопясь, прислушиваюсь и ощущаю приближение... чего... то... - это начало моего рассказа. Как он попадает туда, в мои закрома, откуда его истоки, какая боль пробудила его, и почему я должен ею поделиться с другими? Ответа никогда не будет, лишь ясно, что я должен... кому, зачем, почему? Мне, мне надо писать, чтобы восстановить своё душевное равновесие. Строчки вытянутся из меня с болью и тревогой, я выдерну текст, вырву его из себя, как занозу, и в последний миг отрыва, самый болезненный, вздрогну, но следом придёт облегчение и покой... надолго ли...
И откуда эта обострённая чувствительность и привычка? Они хранились под снежными сугробами Башкирии или Южно - Уральских предгорий, шлифуемых колючими буранами? Да? Надо было по шороху ледяных окостенелых снежинок, натыкавшихся на обросшее изнутри белой шубой стекло, определять, послабел ли ветер, или по его тону в бездымной трубе угадать, стоит ли уже браться за лопату откапываться...
Здесь холод и пустота желудка - там, вовне: стужа и смерть. Но! Зато надежда и шанс на спасение. Где-то грохотала война. Тут вокруг в тишину врезались только скрип шагов и выстрелы трескающихся от мороза стволов.
Дядя Коля, однорукий и одноногий сосед, ловко кидал снег лопатой с приспособленным древком. На конце его он приладил петлю из кирзового ремня, в которую продевал руку до локтя, а уж кистью в огромной рукавице обхватывал ствол ручки совсем близко к фанерной плоскости. Белый фонтан сбоку от него стремился вверх, будто работала машина...
--
Петька, - кричал он мне, чуть высунувшемуся из щели с трудом отодвинутой двери, - мать пришла?
--
Нет... - мотал я головой
--
Чё молчишь? - дядя Коля на секунду останавливал работу и пытался разглядеть меня поверх сугроба
--
А у тебя, значит, ни дровишек, ни харчишек? - я молча смотрел на на него
--
Не-а...- еле выдавливалось с облачком пара
--
Дверь-то прикрой и ползи сюда! Пролезешь? - Я протискивался, цепляясь пуговицами за косяк, старательно притворял дверь, прессуя набившийся на пороге снег, потом ложился животом на сугроб и скользил по его ледяной шлифованной поверхности, отгребаясь руками и ногами, как черепаха... - Цепляйся за лопату! - командовал дядя Коля, и протягивал её, не снимая с руки, в мою строну. - Счас! - он протягивал в мою сторону ещё и левую культю, инстинктивно пытаясь перехватить меня и подтянуть к себе. - Ну, вота! А ты говоришь буран! Да это ххххх.... - хрипел он и не оканчивал слова. - Давай! Стряхивайся! - теперь он стаскивал лопату с руки и оббивал меня плоскостью огромной рукавицы от снега. - Счас! Закусим, значит, и пойдём дрова воровать! - я с ужасом смотрел на него, и слова застревали у меня в горле. Даже мороз не мог заставить меня преступить маминого наставления, даже в мыслях, даже во сне... ну, никак! "Чужое!" Это было такое святое табу матери...
--
А как же... - пытался я наконец возразить, уже сидя за столом и грея руки о кружку с кипятком...
--
Чё?
--
Это же чужое...
--
Чужое? - удивлялся дядя Коля, - Всё вокруг советское, всё кругом моё! Понял? - он наставительно поднимал палец вверх. - Вона, глянь: была рука - нету! Где? Отдал я её Родине! А нога? Где нога? Отдал насовсем половину в борьбе с фашизмом! Понял?
--
Да! - выдавливал я испуганно и не представлял, как это всё же: отдал? Взорвалась граната и... это понятно было, а как же отдал? Сам взял и отдал? Ну, как это?
--
Ну, вота! А что ж мне Родина пожалеет дровишек что-ли... тем более, что мы их сами и пилить, и рубить, и тащить... ты не тушуйся, что конечностей не хватает! На двоих-то у нас даже лишка будет! Исчо как совладаем, а потом уж, сам знаешь... - ох и ждал я этого потом! Ох и ждал!
До опушки, где были штабеля заготовок мы тащились медленно, стараясь угадать под снегом старую дорогу, чтобы не так проваливаться. Дядя Коля шёл тяжело, чуть склоняясь влево, когда он выносил вперёд ногу с протезом. Тогда ватная брючина вдруг вспучивалась под коленом повыше валенка, выдавалась вперёд, и казалось, что сейчас в ней внутри всё совсем переломится и вырвется наружу. Шажок у него получался небольшой, но нога твёрдо становилась, а уж правая шагала далеко, будто старалась и за себя вперёд и за левую.
Через час работы от нас валил пар! На деревянные санки с сильно загнутыми буквой "с" носами мы навалилвали готовые полешки, покрывали рагожей и пускались в обратный путь по своим незаметенным следам. Дядя Коля волок санки, накинув петлю верёвки на правое здоровое плечо, а я толкал возок сзади, наваливаясь всем телом и, оскальзывая, ногами. Порой сани уходили из под моих рук, я, потеряв опору, летел головой вперёд, а если они вдруг станавливались, потому что дядя Коля провалился или не мог быстро преступить больной ногой, я утыкался лицом в жёсткую, стоявшую колом рагожу, и слёзы заливали глаза. Было ужасно больно, нестерпимо, казалось, что с лица сдирают кожу, сдирают прямо по живому...
Зато дома... дома наступал праздник! Жарко несло от гудевшей топки печки. Дядя Коля открывал дверцу и ловко шуровал горящие поленья, а они шипели, выпуская замёрзшую в них воду, трещали и плевались искрами, лёгкий дымок выплывал вверх вдоль закопчёной узкой кромки перед конфорками, на которых кипел чайник и булькало в чёрном чугунке с картошкой - так вкусно никогда больше не пахло в жизни! Истома обнимала участливо и нежно - "приляг, приляг, милый...", и уже невозможно было сообразить, чей это голос? Может, наползающего сна, а может, накидывающего на меня ватник дяди Коли...
Зимний день, как листок бумаги, бел и короток... миски вылизаны и составлены на угол стола, чайник сипит на краю плиты... уже и поддувало закрыто и вьюшка...
--
Давай! - командует дядя Коля. Я ныряю под занавеску, где полог, и с трудом тащу обратно, выгибаясь в спине и выпятив живот, тяжёлый обтянутый дермантином футляр, покрытый суконкой, ставлю его на лавку справа дяди Коли, суконку кладу ему на колени, потом открываю заветное хранилище, и ослепительный свет бордового перламутра и серых блестящих рядов кнопок бьёт мне в глаза. Я зажмуриваюсь! Но больше от радости и вихря восторга. Дядя Коля просовывает правую руку под ремень - и я уже знаю, что дальше: двумя руками поддерживаю левую половину аккордеона за ремень, помогаю ему просунуть под него культю, потом усаживаюсь на лавку плотно прижавшись к моему замечательному другу, слившись с ним, правой рукой обнимаю его поясницу, а левую пристраиваю так, что она как бы продолжала недостающую часть дяди Колиной левой... - Теперь, Петька, аккорды повторим с тобой вчерашние... в вальсе, знаешь - это вещь необходимая... да, вообще... без них мелодия тощая выходит, и забить её ничего не стоит, потому основы у неё нет... ну, как изба без фундамента и завалинки, к примеру...
Мы почти каждый день играем. Дядя Коля не может без этого. С малолетства стремился к музыке, а когда постарше стал и гармоникой обзавёлся... у-ух! Какая же могла быть жизнь без гармошки, и кто ж это мог мимо него пройти равнодушно... и каждый день, и каждый вечер...
Он так и ушёл с ней, когда призвали. Всю дорогу пели - и в машине, и в вагоне... " И врагу никогда, и врагу никогда не ходить по республикам нашим..." Он и не шёл, враг, - катился, как поток селя в горах, а они, защитники, бежали! Драпали просто и бросали всё, что руки тянуло... но гармошку он берёг... как же без неё - её звуки столько значили, так путь мостили к тому, что было, что в сердце навсегда, за что страдать пошли...
Когда его шибануло миной... от гармошки и следа не осталось... да и зачем она стала... без руки-то?.. В госпитале полгода... потом в другом, потом протез... ходить учился... а рука... слава богу, правая осталась - жить можно! А гармошку-то? Что ж: чужую слушать... можно...
Перед самым отъездом, когда его комиссовали, за день просто, кликать его стали в госпитале, а он часами один ходить учился в парке. Оказалось, ребята из роты разузнали, где он и подарок привезли - трофей вот этот... теперь-то фрицы драпали... катились, катились - не держала их земля здешняя - сама с себя, как собака блох, стряхивала... вот и захватили инструмент в их блиндаже фашистском... А капитан приказал: "Егорова найти и вручить от имени командования за героическую службу!" Медали-то медалями, а такая награда не каждому...
Коля-то сначала так набычился, когда гостей увидел, что ребята испугались - чего, мол? А он: трофейный, мол, фашистский - да ни в жисть не возьму, не притронусь, ни за что, и на кой, мол, хрен, он мол, мне, однорукому... ну, доводы-то, что и говорить, весомые... а когда письмо ему зачитали из части с подписями... тех, кто живой ещё и его помнил... заплакал... заплакал он и сдался... только сипел:
--
Как же я с одной рукой-то!? - а ребята в ответ ему
--
Ты, Коль, не спеши Аллилую петь... сгоряча-то не руби... а время само подскажет... вона - ходишь, не угадать никому, каково тебе, а гляди и руку приспособят... или сына обучишь... - вот это и запало ему: сына! С сыном заминка вышла... Дуся его на лесоповале так застудилась, что даже бабка Костылиха её вообще еле выходила, а по женской части - беда... ну, это он потом всё узнал, конечно, без него же было, - когда вернулся... а Петька соседский - тут, как тут на глаза попался. И слух у него диковинный оказался - всё на раз схватывал! Вот и сладились они... правда, будто у него рука другая выправилась и в силу вошла...
--
Петя, Петя, ты погоди... - серьзно поучал он меня, - ты коленку-то подставь, нога на ногу положи, - повыше будет, а то тебе на руке, как большому, держать не под силу, оттого ты и мех тянешь неровно, а звук плавность любит... знаешь, я помню, как начинал - тоже звук рвал всё от неумения да горячки внутри - поскорей бы, мол, научиться, а в красоте разрывов не бывает... - он не играть учил, а музыке! Всё через душу, через душу... слухач был классный - не обидел Бог его: слёту, что "Танец маленьких лебдей", что "Серенаду Шуберта"... а я-то плавал! Куда пальцы ставить? Вон их кнопок, сколько - и всё врал и врал аккорды... Тогда вынет дядя Коля правую руку из ремня, прижмёт локтем ту сторону баяна, а пальцами мне показывает... ну, и я старался, чтоб не подводить его... очень старался...
Когда первый раз сыграли мы с дядей Колей людям, что собрались в правлении по случаю первомайского праздника, сначала тихо так стало, особенно после музыки нашей, что мы даже перепугались! Смотрит дядя Коля на меня сверху, скосил глаза и только сказать хотел, а тут сперва захлопали, а потом бабы, как заголосили! Все, разом... и никто уж не хлопает... Председатель, мол, вы чего? Вы чего - а они в голос, не остановишь! И к нам на подмосток целовать да трогать... Председатель, мол:
--
Да это же выдающийся факт, товарищи! И мы сообщим, куда надо, что герои войны и в тылу не промах... - а дядя Коля сам себе бормочет, я то слышу...
--
Не надо "куда надо", чего трещать зря...
С того дня мы каждый вечер играли. Потом я чуть подрос - вдруг быстро тянуться стал, думаю, потому что харчей прибавилось. Война-то на излёт шла...
Отец с фронта не вернулся. А дядя Коля мне ни дня не позволял пропустить - играть заставлял по-всякому. Видит, что ленюсь, позовёт, мол, Петька, на душе скребёт, давай сыграем! Ну, как я отказать мог...
И стал он мне одному инструмент доверять всё больше. Руки то вытянулись, пальцы окрепли. А честно сказать, так мне нравилось, что вот нет ничего, а я нажму на кнопки, и музыка! Живая музыка! Так мне нравилось волшебство это, так привык я к нему, да и внимания мне мальчишке столько со всех сторон... а в восемь лет-то! Ого!
--
Учить его надо, Маруся! - всё время говорил он матери, - Не бери грех на душу - не губи таланта! Обязательно учи его... в город поезжай там люди побольше нашего разбираются, а тебе то же скажут... вот увидишь... слово в слово скажут...
Так и сделал он судьбу мою.
И баян этот при мне всегда теперь - куда ни еду, по всему свету. Как талисман...
Дядя Коля позвал меня, когда собрались мы в город ехать, и говорит:
--
Петька, принеси инструмент. - я принёс. Поставил, как всегда, думал сыграть он на прощанье хочет, а он говорит, - Открой! - Я открыл, - Да не спеши вынимать, прочитай сперва, - и указывает мне на слово на розетке. Я так привык к нему, что и не задумывался, что за слово - название и название. - Знаешь, что это значит?
--
Нет, дядь Коль, не знаю...
--
А вот что: ВельтМастер - мировой, значит, мастер! На весь мир, значит! Понял? - что мне сказать было. Так и остался баян со мной. Ни за что дядя Коля не хотел отпускать меня без него...
Я и теперь на нём иногда играю, в чужих краях особенно и когда никого-никого нету - для себя одного только... что-то постучится у меня внутри там.... Может, это память меня вызывает... постелю я на колени ту же суконку, положу голову направо, будто прижмусь к дяде Коле, и-и... весь репертуар наш деревенский... наивный и вечный...