Аннотация: Человек в открытом океане прыгает в воду с борта большого судна, что не вернуться обратно, а плыть до берега
Михаил Садовский
ЗАСТАВЬ ВРЕМЯ ПОВТОРИТЬСЯ
Хотел забыть и не мог. Пытался не сравнивать, не получалось. Стоило закрыть глаза, и над головой оказывались звёзды в гуталиново чёрном вязком небе, они отражались в абсолютно гладкой воде... человек спускался по верёвке с борта огромного судна, наверное, как с шестого этажа... вдруг он понял, что оказывается это он сам - не кто иной... без плеска опускался в океан, и в этот момент судно как раз меняло курс и делало поворот примерно на шестьдесят градусов. Значит, расчёт верный, и теперь всего восемь часов до берега... вон азимут над головой... не надо спешить, но и опаздывать не годится. Утром ничего не сможет ориентировать его... если не бросятся на поиски, когда хватятся... Но он хитрый, и маршрут его не к ближней земле, тем более, что не понятно, кто там обитает... ему на два градуса севернее и на три часа дальше, но там есть консульство и полиция... Теперь только не сбиваться с ритма... часы светятся, пучина снизу подпирает, она не пугает, а отвращает, и это очень большая поддержка... Господи, ну неужели, столько готовиться и не добраться... он уже не видел того, кто так поразил воображение всех... всех, узнавших о таком... как сказать? Поступке? Броске? Бегстве от... от чего... не в этом дело - о такой ненависти к оголтелой власти, которая заставила готовиться и молчать четыре года, чтобы осуществить этот побег! Молчать себе вопреки... это было самое страшное... не быть самим собой... какой там учёный, если нет своего голоса, своего я... Это он, он сам стоял на палубе исследовательского океанографического судна, он спускался по канату за борт, он втиснулся в дружественную воду и поплыл, нисколько не сомневаясь, впервые, может, за всю жизнь в правильности линиии! Этой его генеральной линии, проложенной на карте, а не той, которая называлась Генеральная линия партии и довела его до этой ненависти и этого броска... Его, его... не того беглеца... его, его самого... тоже выброшенного из жизни ненавистью и тонущего сейчас в этой же жизни, потому что у него не было спасительного берега. Он не видел его. Не мечтал о нём. Не представлял, что таковой вообще может существовать...
Он был здоров и телом и духом, а потому точно знал, что пока Господь не приберёт к себе, сам он никогда не попытается сделать его работу... с какой стати? Его дело - жить, а как уж - ни чьё не дело, только его!
Надо же! Звёзды, как дырки в босоножке, а за ними нога в чёрном носке... ножка...
"Хорошо бы с ним повидаться! Спросить... ничего он не расскажет и не объяснит... сколько спрашивал отца про войну... про лагерь... Хм... если мать слышала, делала страшные глаза и шипела в ухо "Не приставай, слышшшшь!" Теперь и спросить некого, и не хочется, сам бы мог рассказать... но ненкому - никому никакого дела... "Человек за бортом! Ну, и что? Да мы все за бортом! Чё орёшь? За бортом все без исключения..."
Вечерами, когда свет раннего фонаря раскачивался и неравно разделял комнату на добро и зло, фигуры начинали шевелиться и старались переместиться с тёмной части на светлую. Короткие тени бросались в сторону, пытаясь увлечь за собой хозяев, но те только чуть дёргались и оставались на месте. Порыв ветра сдвигал железное канотье на затылок фонаря, пригоршня света чуть дальше залетала в комнату, и вся картинка бесшумно перемещалась. Она никогда не повторялась, потому что порывы были то сильнее, то слабее, а когда вовсе наступали секунды штиля, всё замирало в ожидании новой мизансцены своеобразного представления. Неопределимые звуки тишины наполняли воздух, что-то хотела сказать эта тревога, набившаяся в комнату - предупредить, объяснить, напророчить? Кому? Зачем? Что значила маленькая человеская плоть в этом бесконечном планетарном пространстве, где ежесекундно и неумолило погибали и рождались новые звёзды, рушились галактики, превращались в чёрные дыры невообразимые сгустки энергии? Какая тягота была вселенной до его такой микроскопической жизни, до неустроенного кратковременного существования? Или так была создана вся эта бесконечная система, что фокусировалась именно на каждой жизни, как в каждом осколке разбитого стакана или капле фонтана умещается всё окружающее без натуги и утрат?
Который час он лежал на кушетке в этой чужой странной комнате и опять спускался на верёвке и плыл, непривычно рассуждал или воспринимал чьи-то чужие мысли, застыв и не желая пошевельнутся. Сладкий столбняк после многих месяцев непрерывного перемещения был, наверное, неожиданной наградой или необходимым лекарством... за что и для чего? Он не задавался этими вопросами - просто лежал и чувствовал, что жив, что живёт: дышит, шевелится, хочет есть, может видеть и слышать, может встать, уйти... и непривычная радость вдруг наполняла каждую клеточку ощущением причастности к миру, как того прибитого к берегу. Может быть, - думал он, - и потом, когда прекращаются стук сердца и ток крови, каждая клеточка, преобразуясь и превращаясь в бессмертную душу, так же переживает своё пребывание в прежнем пространстве? Не мог же мудрый и умелый творец быть столь беспричинно неразумно расточительным...
Две недели ручейком неразличимых дней утекли с тех пор, как в устье Яузы, когда он перегнулся над решёткой набережной и бессмысленно долго смотрел на мутную воду, женщина неслышно подошла к нему, встала рядом и тоже оперлась локтями на ограждение и точно так же перегнулась вперёд, уставилась на воду и молча её созерцала. Пять минут, десять... Потом, не меняя позы, она повернула голову в его сторону и молча откровенно разглядывала - лицо, сдвинутую на лоб кепку, куртку в пятнах, бывшие когда-то серыми брюки и дольше всего туфли... по ним, и правда, можно было легко сообразить, что другой пары на замену нет, что исходили они немало и просятся на покой, но ногам в них ловко и проворно в совершенно очевидно не однодневном пути. Он всё смотрел на воду, хотя, конечно, краем глаза видел фигуру рядом и понимал, что происходит. Через некоторое время она тронула его за рукав и сказала полувопросительно полуприказно только одно слово: "Пошли..." "С чего бы - подумал он, - может, решила, что я хочу утопиться? Дура, что-ли? Неужели для того, чтобы свести счёты с жизнью, можно выбрать такое неутешительное место! Или у неё были другие мотивы обратиться... " - тогда он только об этом и думал, сам не понимая зачем и почему уныло плетётся за ней по задворкам Гончарной слободы между выкрашенными разбавленной охрой по листовому железу убогими гаражами, полуобсыпавшимися лабазами ещё купеческих времён и серыми бетонными плитами нововременных заборов. Длинная вязанная юбка равномерно ударяла её по щиколоткам, как наездник древком кнута бессмысленно и однообразно понукает лошадь. Они четверть часа молча карабкались на веками застроенный холм, свернули во двор, спустились на три ступеньки в полуподвал, и следующее после единственного её "пошли" было: "Вернусь поздно... второго ключа нет..." После этого хозяйка помещения прихватила сумку с заваленного комода и добавила на ходу: "Еда в холодильнике... полотенце в нижнем я щике..." и на два поворота замкнула дверь снаружи...
Днями он лежал на кушетке в углу и смотрел, и смотрел на непрерывно преобажающуюся комнату... Какая-то дрёма, давно не посещавшая его, незаметно затаскивала в свою облачную колыбель, секундное забытье выключало мир, но вдруг снова вспыхивала картинка, как в тёмном кинозале, и сказочная фантазия связывала разбросанные по годам эпизоды в одно повествование, начавшееся ещё в детстве...
Какая сила гнала его по свету, и что он хотел найти, помножив свою внутреннюю неустроенность на неустроенность мира... что могло разбить его раздражение от недовольства и усталости? Он знал, что нет ответа и средства нет никакого - спасение, только бежать, и бежать, и бежать и с ужасом осознавать, что нет возможности отдалиться ни от чего, что впереди то же, что преследует...
И вдруг эта остановка.
--
На алкаша ты не похож... на бандита тоже, - говорила она, пристально и подозрительно всматриваясь в его фигуру, - а мне помощь нужна... или на "Вы"
--
Как хотите, - он пожал плечами...
--
Ну, а меня просто - Таня... меня просто, - повторила она задумчиво, - из барака лимиты с советской помойки...
--
?
--
Вот и познакомились. Денег сейчас нет. Кормить, поить буду. Ну, - она задумалась и медленно добавила, - закончу работу - расплачусь
--
За что? - удивился он
--
За помощь! Ты разве не знаешь, что художникам всегда нужна помощь: модель, фигура, лицо... чтобы оплодотворить их фантазии...
--
Гожусь? - удивился он
--
В мире много случайностей, но я думаю - они... как бы сказать...
--
Заранее запланированы...
--
Может быть, не беспричинны...
--
Значит, кто-то их распределяет! Я тоже так думал... странно...
--
Второго ключа нет, - извиняясь повторила она, - если свой отдам, боюсь остаться на улице. Брать у меня нечего... а заскочить сделать второй - не получается...
--
Мне и так хорошо... но мог бы в магазин... или ещё что...
--
Хозяйственный мужчина! Заманчиво...
--
Долго пришлось самому о себе заботиться...
--
Теперь отпуск... можешь познакомиться... - она кивнула в сторону стола, - только осторожно: они очень обидчивые... тем более, что не совсем ещё готовы... и вот случай... ну, ладно... - она махнула рукой, как видно отработанно, захватила на ходу сумку, и от дверей только донеслось: - Пока!
Ему послышалось чьё-то шевеление. Он встал с кушетки, вплотную приблизился к лежащей на огромном столе куче спутанных, сваленных, как после расстрела, торчащих одна из под другой частей тел и замер. Руки, ноги в остроносых ичигах, бухарские халаты, белые рубашки и лосины, грубые робы и сапоги, соломенная шляпа с огромными полями покрывала с одной стороны эти беспомощные слипшиеся фрагменты, тень соединяла их в грустную кучу... чуть в стороне некоторые уже оформились - одели комзолы на проволочные остовы и натянули сапоги на деревянные ноги... и звуки сваленные в такую же кучу, пробивались к нему сквозь полумрак из какого-то неведомого пространства...
Работяга присел на крыльцо, скинул свою пропахшую ядовитым дымом робу, стянул сапоги, наступая мыском одного на пятку другого, и блаженно шевелил освободившимся от тяжкого ига пальцами.
"Конечно работа мне надоела... тяжкая обуза с рассвета до заката, а всё равно еле сводим с матерью концы с концами... но как быть?.. Все в роду горбатили и в лесу жили? Где уж мне вырваться из этого круга!" Он мылся - громко фыркал у бочки и гырлыкал, полоща горло, как заправский дьякон перед службой, проверяя голос.
"Ремесла другого не знаю... в грамоте не силён... да и куда подашься от родного дома, если ничего и не видел ещё кроме шинка у развилки! А говорят земля большая и чудес в ней не счесть... только денег нету! Ох, нету... и поставить на кон нечего, чтобы выиграть у толстяка проклятого ... "
Он смотрел, слушал и мучительно пытался восстановить - почему это так знакомо?! Точно, точно, дядя Петя ворчал так каждый вечер, а утром торопился на службу, будто его там ждали одни подарки и радости. Он, мальчишка, тогда так и думал, что люди торопятся на работу, потому что там ужасно интересно и радостно! "Радость, труд, май!" И всюду висело и звучало, что мы строим светлое завтра, и радостные люди с улыбающимися лицами несли это!..
А ещё, ещё?.. через все слои прожитых лет, что это такое знакомое стойко пробивается в памяти в сегодняшний день?..
Он стоял перед длинным столом, на стене над ним висели полки с кистями, банки с краской, клеем, гвоздями, лежали рулоны бумаги, марли, бухты проволоки и киперной ленты, свисали обрезки парчи и набивного ситчика в цветочек, из плетёной корзинки выглядывали сушки...
Он потянул из кучи ногу. Вся груда на столе осела. Шляпа плоско плюхнулась, поползла в сторону и повалила бутылочку клея с торчащей в горле кисточкой
--
Хм... однако... - он повертел в руке недоконченное творение и отошёл к окну поближе к свету... Голова, руки и ноги куклы болтались в такт шагам... - Ерунда какая-то... чего за ней потащился? Занесло же!
--
Послушай, приятель...Что ты сказал? - послышалось ему и показалось будто плеснули ледяной воды под рубашку. Он оглянулся
--
Ты можешь изменить мою судьбу? - опять проскрипел тихий голос, и он уже не удивился
--
Свою бы подправить... прежде...
--
Хорошая мысль. Пока ещё есть время...
--
Что ты знаешь о времени?! - перебил он, - И тебе-то какое до него дело...
--
Время - хлеб жизни! До времени всем есть дело... и чем я хуже тебя?
--
А правда, - согласился он после молчания, - правда... я такая же кукла, как ты, только в руках другого кукловода... но я не волшебник да и в этом ремесле не очень смыслю... руки, ноги...
--
Ремесло, как золото, которого нет, согласен? Но суть не в этом... я тебе открою секрет...
--
Философ! Незнакомому и секрет!?
--
У меня нет выбора! И ещё - это тебя обяжет...
--
Какого чёрта! А если мне не надо вовсе твоего секрета!?
--
Но ты же не заткнёшь уши... а ключ у хозяйки остался... и она никак не может меня закончить, потому что понять не может... соображаешь?
--
Не очень, сказать по-правде... она - художница... работы нет и вас на продажу клепает...
--
Не сказал бы! Хотя всё продаётся... верно, это её работа - деньги на хлеб и краски... она мастер...
--
Мастер?
--
Не в том смысле, как мой Ганс...
--
Какой ещё Ганс? - он слегка встряхнул куклу, так что её руки и ноги, болтаясь, чуть пощекотали ему грудь
--
Мастер. У нас артель...
--
Совсем запутал!
--
Я угольщик, работаю в артели... мы уже два века жжём деревья и делаем уголь... - он вздохнул и замолчал...
--
Ну?
--
А у неё не получается, потому что она сути нашей понять не может... и если ты подскажешь ей...
--
Разве мастеру можно подсказать?
--
Конечно! Конечно! Послушай, ты можешь помочь ей... и мне тоже...
--
А тебе не всё равно, какие приделают ляжки и какие напялят сапоги?
--
Разумеется... не всё равно... какой ты жестокий... Но дело не в этом... я вынужден жить с одним выражением лица, понимаешь?
--
Нет...
--
На дубли нет денег!
--
Какие дубли? У кого нет денег?.. Что ты молчишь теперь...
--
Думаю...
--
У тебя что... есть чем думать?!
--
Ну, разумеется! В том-то и дело! Если тебя угадали - ты оживаешь и начинаешь думать! Это критерий...
--
Фантастика!
--
Ничего необычного: весь мир таков!
--
Ты уверен? - он смотрел на куклу в своей руке, совершено сбитый с толку...
--
Деньги? Деньги любые годятся... а дублей не будет, и я всю свою жизнь должен буду носить одно и то же выражение... это тяжело и обидно, поверь мне... и очень важно, какое оно... я же встречаюсь с разными людьми... подумай! И я же ещё совсем молодой... так и девушку не привадишь...
--
Задачка... ну, и жизнь у тебя!
--
Сочувствуешь? Ты правда, хочешь понять меня! Спасибо!...
--
Пожалуй... только это ерунда всё... набей карман потуже, и всё само решится... кто на рожу смотреть будет!?
--
Правда, правда... но денег не будет... это же не нарезанные бумажки для сцены...
--
Для сцены?
--
Конечно. И ты сейчас на сцене. И у тебя нет денег... а если бы даже и случилось, что карман разбух... и для этого тоже выражение нужно... сам знаешь...
--
Что же я подсказать могу?.. Я в этом деле ничего не смыслю, говорю тебе!
--
Смыслишь... раз она тебя пригласила...
--
Это случайность! Я её до того никогда не видел...
--
Неважно. Она же тебя выбрала... значит...
--
Выбрала? И что? Часто она так выбирает?
--
Всегда... когда не получается...
--
А часто не получается?..
--
На моём веку... не... не очень... я ведь из другого спектакля...
--
Из спектакля?! - совершенно искренне удивился он
--
А - то ты не понял сразу, что к чему...
--
Хм... ты же мне такой секрет доверил, а теперь сомневаешься... в моей искренности...
--
Клади меня на место скорей! Ты что не слышишь: она не любит, когда берут без спроса её работу... - кукла дёрнулась в сжимавшей её руке, и в это время заскрипел ключ...
Он опустил куклу поверх кучи, успел улечься на своё ложе и закрыть глаза... "... угольщик, угольщик... уже был какой-то угольщик... когда... когда-то... и жил он... Где он жил и какое ко мне имеет отношение..." Он судорожно вызывал из памяти своих знакомых, друзей, близких отца и матери, всех кого запомнил в своих дальних дорогах - никто не откликался... Разве? Да это было....было... был стеклянный человечек... Сказка!.. из детства... как далеко это было...
"Санаторный режим" начинался, когда приходила хозяйка мастерской. Она вынимала из сумки банки и свёрточки, раскладывала на столике у плиты, запускала чайник, а когда он закипал, делала прошечный огонёк и под лёгкое посвистывание начинала его кормить, сидя напротив и пристально разглядывая лицо и руки. Потом они вместе пили чай, потом, она пресекала его попытку убрать, помыть, усаживала на стул и начинала лепить, а его просила только не шевелиться... говорить можно было, сколько угодно. Это ей не мешало... она даже объясняла, что часто в словах проскальзывают необходимые детали лица человека...
--
Всё же так связано... ты знаешь... время бороздит, бороздит лицо - ну, пашет на нём просто... а посмотришь в старости - из под морщин ребёнок выглядывает... любого узнаешь! Я помню в деревне, в огороде у нас позади дома каждую весну, как снег сойдёт, канава получалась поперёк грядок. Я мать спрашиваю: "Мам, да штой-то? Будто нарочно, кто вредит! Опять лужа до июня стоять будет!" И мы давай землю туда таскать, засыпать её. А мать мне и объясняет: " Это тут окоп был... или землянка... уж не помню точно... Когда немец подошёл, оборону наши тут держали. Всё окопами изрезали... теперь лет сто шрамы будут - ничего не поделаешь..." Я думаю похоже это очень, как считаешь?
--
Возможно. Не думал...
--
Ага... я когда училась, у нас профессор такой был по анатомии: спросит что, так, мол, или так... а ты сдуру ему: Не думла, Иван Николаич... А он уставится на тебя, наклонится чуть и втолковывает в темячко прямо: "Так не бывает. Не про то думала - это поверю, а чтоб процесс остановить - ни-ни. Вы же живая, милочка! Живая!"
--
Одни философы кругом! И все мудрецы!
--
Ладно... ты лучше про себя расскажи...
--
А нечего, - помолчав, отвечал он, - что я? Обыкновенный Юрий Степанович Кравцов - ни биографии, ни философии... статистически усреднённый гражданин, разночинец и бродяга...
--
Ладно, - соглашалась она, - можешь до восьми побродяжничать, ножки подразмять, да не задерживайся, а то я опоздаю... дело твоё, конечно, ты и сбежать можешь... дело твоё... только я ждать буду... не подумай чего - мне работу закончить надо... два месяца, как день мелькнут, а мне без дублей десять кукол слепить надо...
--
Не сбегу... не бойся...
--
Спасибо! Может, денег дать, вернёшь потом, когда расплачусь...
--
Не надо. Пить - не пью, курить - не курю...
--
Ну, ангел чисто!
--
Не угадала... грехов много...
Однажды вместо обычного "погулять можешь" она спросила его:
--
Юрий Степанович, а ты руками-то чего можешь, или так только на словах...
--
А что надо?
--
Сердце...
--
Что сердце? Запасное что ли, или на каждого по сердцу хочешь заиметь... того любишь, того не любишь...
--
Угадал. На каждого. Только не себе, а им, - она кивнула на кукол на столе...
--
А им зачем?
--
Так для сцены же надо, для спектакля, понимаешь?
--
И что ж в них в каждого вставлять что-ли?
--
Иметь они его должны... вот и придумать надо... и сделать надо... и чтоб видно его было надо... и чтоб жить оно могло само, как самый главный персонаж... есть у меня, ну, как сказать, ну... видеть - вижу... хочешь нарисую... мне так легче, чем словами... - он долго стоял чуть сбоку за её спиной, смотрел, как ползает по бумаге карандаш, и слушал её объяснения с "понимаешь, понимаешь?", и ему казалось, что он идёт по огромному полю не видя ни его границ, ни хоть чуть приметной тропинки и когда оборачивается назад то понимает, что и за ним не остаётся следа, - Да ты не слушаешь вовсе - тебе неинтересно!
--
Слушаю, - серьёзно ответил он, ощущая необычную внутренню дрожь и напряжение - я всё слушаю... и слышу... и хочу сделать сердце... каждому дать сердце... каждому!
--
Ты чего, правда, загорелся? - обрадовалась она...
--
Загорелся, загорелся... как бы не сгореть! Только из чего же такой орган сотворить-то? На бумаге всё ясно, а..
--
А хочешь, я тебя в мастерскую отведу в театр... у нас там всегда и место и единицы в штате есть... не идут мужики на такую зарплату... особенно теперь... вот тебе и проза жизни... а ты, может, раз понял и загорелся, поработаешь..
Театр, конечно, поразил его своими порядками и законами, и он как бы со стороны наблюдал, как совершенно инородной неприкаянной молекулой барахтается в этом удивительном ни на что не похожем пространстве. Наверное , вечное актёское стремление скрыть своё, чтобы открыть чужое предавалось всем, кто попадал в эту зону облучения, где кроме того знание каждого о каждом значительно превышало уровень необходимый для нормальной спокойной жизни обывателя, даже в лучшем смысле этого слова. Конечно, странный новичок, да ещё молодой мужчина невольно внёс возмущение в зыбко устоявшееся кажущееся равновесие, да и ему самому, неожиданно для самого себя, оказалось интересным внимание к "лишнему человеку", каковым он давно прописал себя в этом мире.
Главное, что вдруг стало ненароком опровергать его самовнушения о своём месте - примитивная необходимость в нём: в его присутствии, умении, руках, смогущих что-то произвести, голове, могущей что-то сообразить, объяснить и предложить для общего, как это громко ни звучит, дела!
В театре, как он понял, царил не автор, не режиссёр, ну, конечно же не директор и не кассир, а его Величество - спектакль! И как бы ни разболтанны были шарниры и сцепки этого механизма, он внутренне был нацелен на тот самый день, когда они все соберутся и выдадут то, что несомненно составляло смысл их жизни и притягивало именно сюда! По разным причинам, по несходным мотивам, по удивительным резонам, но - сюда! А раз сюда, как бы ни боялись они выглядеть выспренними, может быть, неискренними, экзальтированными или напускно безразличными, внутри каждого была цель - и одна на всех: день премьеры! "Террариум единомышленников" - это острая шутка, но... в каждой шутке лишь доля шутки, а остальное правда! Иначе никогда бы не было шутов ни при властителях, ни в жизни...
Выражаясь театральным языком, в пьесе возникла ещё одна необходимая картина. Жизнь неожиданно начала приобретать смысл и не только потому, что сделанное им здесь, в подвале в театральной мастерской, сразу же выносилось на свет в репетиционный зальчик, где к его удивлению шумно одобрялось и окутывалось всеобщими восторгами. "Вот ведь и не предполагал, где могу пригодиться!" Это всё, чем он мог внутренне отреагировать на происходящее, оставаясь внешне молчащим с гримасой стеснения и неловкости...
Неделя неожиданно стала длинней, как в раннем детстве, а месяц вполне тянул на протяжённость целой жизни, так много в него уместилось.
В напряжённом сумраке закулисья запутался дежурный свет где-то наверху в колосниках и доносился бубнящий ручеёк далёкого разговора.
--
Чего только я тебя привела сюда, дура!
--
Да уж! Нерасчётливо! Для себя бы сохранила... хотя зачем тебе такой хлам, - усехнулся он...
--
Вот именно... я ж не благодарности добивалась... просто, если по человечески...
--
Это похоже на правду:
--
И если бы ты...
--
Не надо условий! Я всю жизнь бежал от них и...
--
Сам себе создавал ещё больше ограничений!
--
Послушай, у тебя что есть права на мою жизнь?
--
Я спасла тебя... не для того, что бы ты пропал... - она отвернулась и хотела уйти
--
Мастер! - окликнул он, и она остановилась
--
Во-первых, я не собирался топиться, хотя ты в это не хочешь поверить, во-вторых, это недостойный ход, в-третьих, я не твой мужчина, но ты что: завидуешь, или ревнуешь...
--
Тебе плохо в моей мастерской? Перебирайся в квартиру, а я с куклами поживу - сокращу время на дорогу - у меня сейчас много работы. - она замолчала, но явно собиралась продолжить, и он ждал, не шевелясь, - Не уходи, я прошу тебя. Переступаю свою гордость и прошу, ты ведь потом пожалеешь...
--
В этом запутанном и циничном мире всё же есть порядок, а ты хочешь смешать всё и править! У тебя что - возможности Господа, мания величия или начало шизофрении?! И что тебе в моей жизни? Или спасая меня, ты веришь в своё спасение? Зачем я тебе нужен? Откупиться!..
--
Ты же видишь, что здесь на своём месте! Эта банка с живым сердцем... я же сама смотрела из зала, и у меня всё похолодело внутри, когда оно перестало биться, а потом...
--
Господи! Дешёвый трюк с воздушным шариком, лампочкой внутри и резиновой грушей... у моего отца была такая... он обливался "Шипром" после бритья, сжимая такую грушу...
--
Ну, вот! А у меня нет такого воспоминания, и взрослые, и дети... ты посиди в зале, посмотри... такие мелочи, как ты считаешь, на самом деле заставляют поверить в правду на сцене! Понимаешь? Если уж сердце можно за деньги остановить, заменить камнем, а потом запустить снова...
--
И тебе важно, чтоб в это поверили дети...
--
И взрослые тоже! А ты что уверен, что мир устраивают политики? Ты хочешь, чтоб верили им?
--
Я газет не читаю, и до того, как попал в твоё заключение, долго не общался с миром... мне достаточно своего внутреннего неустройства...
--
Тебя это устраивает - твоё неустройство, ты его тешишь и холишь... да? - она повернулась к нему, приблизилась настолько, что чувствовалось тепло её дыхания
--
Татьяна! Не устраивай мелодраму... в кино после такого разговора и в такой позе обязательно подталкивают сюжет поцелуем...
--
Пошляк!
--
Наверное... мы с тобой на сцене... даже за сценой... и здесь так же тускло и пыльно, как во всём остальном мире
--
А у тебя внутри светло и чисто... да?
--
Да, лучше, чем здесь... извини... привычнее... и я пойду, куда собирался...
"Как неловко попадать на чужую волну и чувствовать ещё неудобство оттого, что защищаешь себя... сколько помню, всегда это было, только не умел сначала понять, а потом сформулировать...
Заботливая Лидия Васильевна отпускала с полурока... "Юра, сходи, пожалуйста, вымой тряпку..." Хм... Степан Иваныч учил: - Не получается первая задачка - решай вторую, а то получишь пару за контрольную... - а я не обращал никакого внимания... только потом выходило, что у первой нет решения, потому что условие неправильно записано в задании... Ну и что? Надо было решать вторую, чтобы получить отметку? У Васьки Малкова одни пятёрки были - по всем предметам! Всю школу! И у Ирки Поздняковой! Все думали, что они далеко пойдут... уверены были... Васька мебелью торгует... Ирка, кажется, в нашей же школе учительница... стоило пыхтеть... почему меня послали тогда на олимпиаду? Может, и я бы жил, как все... ну, и не знал бы, что это скучно и не думал бы, что не стоило родиться ради такого...
Интересно... как эти дяди и тёти разбирались в таком количестве работ и каракулей?! Почему они знали, кого привлечь, заманить... и зачем им это? Может, не одного меня сбили с толку? Я и не знал, в какой цех попал. Это уж потом, когда осмотрелся и самому интересно стало, идея захватила... и что? Стоило? Резиновое сердце... фокус на сцене делать...
Тётка рассказывала, как они засаживали десятки гектаров маком. Кроваво красные поля цвели, чтобы подтвердить идею главного лгуна о наследовании во втором поколении генетических изменений. Тот врал самозабвенно ради житейских благ и неутолённой жажды славы и власти - ну, время такое было. Рабыни знали, что он врёт и молчали - тоже самозабвенно, воистину забыв и гордость и справедливость - чтобы остатьтся в живых... все врали, загнали истину в угол, а я туда и вляпался - в эту истину, чтобы разбираться, но ведь утонул в ней... пустая затея... гении плывут против течения вовсе не сознательно - они тоже вынуждены, не умеют и не могут по-другому, а смертным не под силу... если б не так глубоко копал, не лез в эту пещеру, может и выдержал бы... а так: резиновое сердце. Фарс для дешёвого спектакля... на научной основе..."
В голове его плыла медленная бегущая строка независимо от того, о чём он думал, и он мог время от времени обращать на неё внимание, прочитать: "Что там сейчас... А, Лидочка Суркова... это она увлекла идеями Мортона! Господи, даже в такой тайне зачатия и то древние впереди оказались! Тут информатика, ДНК, приборы, опыты институты, деньги и деньжищи, а они не формулировали никаких условий телегонии, уж куда раньше знали об эффекте первого самца, об его влиянии на потомство! Ещё и генетикой никакой не пахло, и слова такого не было на свете! Сколько понаписано, понаделано, издано, и что? Женщина знает об этом, о том, что её первый мужчина, от которого она и рожать-то не собиралась, на всё её будущее потомство влиять будет, что информация о его генах уже записана в ней навсегда - и достоинства его, и болезни... фашисты физически неполноценных убивали или опыты на них проводили, у Сталина другая задумка была - он своих соперников уничтожал, то есть лучших, а на их место нужно было здоровых, с прямыми мозгами, убеждённых и верных одному ему, а раз приобретенные признаки уже в следующем поколении генетически передаются - вперёд! Оставляй во всех женщинах нужную информацию, а потом пускай от кого хошь рожают... сколько ж здоровенных кобелей на всю страну надо было! Да, у нас всё с размахом, и во всём мы впереди планеты всей..."
Конечно, когда он вник, собрал по крохам информацию и дофантазировал, а по-научному сказать, интерполировал известное, он почувствовал себя причастным к этому! Почему? Он должен был кричать о том, что знает, что могло быть или было и, значит, вполне может повториться... да, может повториться и он... он... ему стало страшно! Он уже ни о чём не мог думать, как только: "Вполне может повториться... у нас вполне... как с ядерной бомбой, которая уже больше полвека держит мир в страхе..."
И тогда случилось то... то, что случилось...
В клинике доктор Моисей Борисович сначала вёл с ним долгие беседы, гулял по вечерам в парке, специально задерживаясь после смены - зачем ему было это - может быть, врачебный долг, а может, и правда с таким больным интересно... Однажды перед самой выпиской, он вызвал его в кабинет. Тихо жужжала лампа дневного света, хрустело печенье на зубах и позвякивала ложечка ударяясь о стенки стакана...
--
Знаете, дорогой (он всех так называл), я вам вот что скажу.... Скажу как доктор - вы совершенно здоровы. А как друг, если позволите, - он пристально уставился ему глаза в глаза: - Вам Юрий Степанович, сменить профессию надо... она вас заведёт в никуда и в научном смысле и в житейском... когда тебе под сорок - это трудно, конечно, да и время сейчас не из лучших... ведь в мутной воде всякая рыба водится, и щуки с акулами размножаются неимоверно быстро... но, поверьте, выбора нет у вас... что ж с такими мозгами и руками по больницам валяться... если не поверите - рецедивы будут обязательно, они, конечно, убедительнее моих слов, но право, не стоит вам прибегать к таким доказательствам... Вы человек чрезвычайно впечатлительный и слишком тонко устроенный для такой... таких теорий... я уж не скажу работы... Советовать вам: выбросьте всё из головы и начните сначала - этого я делать не стану, чтобы не обманывать вас, а вот увлечься чем-то и методом вытеснения старого новым привести себя в порядок, перевести на другие рельсы - это реально и действенно! - он молчал и чувствовал, что это созидательное молчание, будто кто-то набивал новую программу на клеточках его души, нажимал на них как на клавиши пишущей машинки, и гладкая перфорированная словами лента тянулась и наматывалась на барабан памяти, - Образование у вас отличное... не приткнётесь ни к чему - приходите... место вам у себя всегда найду... обещаю... может быть, вам так спокойнее будет... всё же тыл, знаете... я проходил это в своё время, когда власть нашла очередного врага для кровопускания, и всех врачей фактически поставила вне закона... молодой был ещё, без диплома и с недостаточной долей сомнения и недоверия к государству, а тоже... ушёл в геологоразведку на крайний север за Полярный круг... там и прошёл курс своего главного университета, чему в аудиториях не обучают... Думайте. А я вам больше не нужен...
--
Знаешь, однажды в детстве я ещё совсем маленьким был, мне очень захотелось лошадь! Ну, не настоящую, конечно, а как у соседа Петьки... такую, знаешь, на подставке-качалке, чтобы как будёновец: шашку наголо и вперёд... и представляешь, так я о ней мечтал - сказать не могу... а попросить не мог. Я никогда ничего не просил, даже если очень хотелось... может, родители догадывались, но у нас в одной комнатушке просто места не было не то что для лошади, для книжки лишней... и однажды просто так - не в праздник и не в день рождения отец принёс мне маленькую такую лошадку из какого-то материала на кость похожего, пласмасса такая, из неё разных зверьков делали - слонов, лисичек, собак... и вот он мне принёс свёрточек небольшой, я разворачиваю, а он молчит, и вдруг: последний слой обёрточной бумаги упал, а там лошадь! Представляешь?! И отец усмехается так хитро и говорит мне: "Корми её, и она подрастёт... вот увидишь!" Я тогда очень обрадовался, хотя мечтал о такой, как у Петьки! А смысл - то много позже понял...
--
И она у тебя сохранилась?
--
Когда очень хочешь чего-то уже одно это...
--
Я поняла, поняла...- перебила его Татьяна
--
Да... это растёт в тебе и...
--
Как бы я хотела стать той большой лошадью, - снова пребила она
В театре все знали, что Кравцов живёт у Татьяны Михайловны. Жалели и обсуждали их ежедневно. Действительно: жила одинокая женщина, ну, натурщики натурщиками - это понятно, а потом вдруг у неё появился мужчина... какие же... чудеса? Да какой-то он...Одни осуждали, другие завидовали - не пьющий всё же, костюмерша Катя и вовсе ошарашила всех: "Небось от жены скрывается, да чем одной в койке вертеться всю ночь, лучше хоть знать, с кем его делишь! А мужчина - всем бы такого..." "Ага!.. - отреагировала Любочка, молодая актриса. Но очень выразительно - так, что все поняли: ей такого не надо..."
Дома, в мастерской он выложил на столе стену из стопок книг, облокотил на неё спинами всех кукол и уселся напротив в продавленное кресло качалку, наверное, ещё николаевских времён...
Он смотрел на них пристально, на их застывшие маски, беспомощно свисающие ноги и сложенные на коленях руки, на комзолы, воротники, рукава, пуговицы, шляпы, сапоги, кружевные жабо, лоснящиеся лацканы и неестественных цветов локоны, он смотрел и вдруг почувствовал, что они тоже рассматривают его пристально и придирчиво, что они внедряются в него и копошатся и ворочаются там беззастенчиво и свободно... и ему стало не по себе...
--
Ну, что господа, - сказал он вслух, чтобы разрядить напряжение, - вы готовы? Скоро на сцену! - и ему показалось, что все фигуры чуть подались вперёд... - в голове промелькнуло, что это чужой вопрос и интонация чужая... Откуда?.. А! Они с ребятами из класса сидели, опершись спинами на щелястый из горбыля забор склада и обсуждали, что надо было сделать с махаоном, случайно опустивимся на Витькино плечо. Учитель неожиданно появился из-за угла - "Ну, что ребята, скоро в школу?" - они неспешно нехотя встали и не знали, что надо выразить - искреннее отсутствие радости по случаю грядущего события или, может, лучше "как положено" пионерский энтузиазм...
--
А что, - вдруг спросил Паша, - Владимир Николаевич, если бы настоящий махаон вдруг сел вам прямо на пиджак, что бы вы сделали. - видно было, что вопрос застал учителя врасплох.
--
Махаон? - переспросил он...
--
Да! Махаон...
--
А разве надо обязательно что-то делать... ничего бы не делал... наблюдал бы... может, у него вынужденная посадка - отдохнёт и дальше... у них век короткий, успеть много надо...
--
Видишь, - обрадовался Паша, обращаясь к товарищу, - А у тебя примитивная потребность животного - обязательно убивать...
--
Да от них вред один! - обозлился Толик, - Гусеницы всякие урожай жрут...
--
Урожай!... вот бабочек и не осталось уже... всех поубивали разной химией... а так красиво было бы... - зло выговорил Паша
--
Конечно! Американцы во Вьетнаме напалмом и дигоксином поливали... не то что бабочки, люди повымерли... - убедительно произнёс Витька
--
Вон как, - удивился учитель, - Какое замечательное поколение растёт! Маленькая бабочка вас на такие глобальные мысли наводит... значит, вы растёте политически грамотными гражданами нашей великой страны!
--
Да она не маленькая, а редкая! - раскипятился Паша, - И пусть бы летала! Разве в природе есть ненужное и лишнее... а красиво как...
--
Красивый получится спектакль - он вздрогнул от неожиданности... - Спасибо тебе, - подтвердил Питер, - Ты очень помог матери...
--
Кому? - невольно переспросил он
--
Мастеру... помнишь... у меня тогда ещё ни одежды, ни рук настоящих не было, и я преживал очень, что она никак мне лицо не давала... у неё выражение не получалось...
--
Чего там!.. - просипел с одышкой толстяк Шлюкер, - мы все теперь на тебя немного похожи... ты когда появился, она всем лицо подправлять стала...
--
И фугуру, - добавила Барбара, - Уж я-то пожила: знаю, как это бывает... всё в мире от мужчин... а кто этого не понимает...
--
Дурак! И ему же хуже, - подтвердила франтоватая развязная девица на случай из кабачка... - он отёр лоб ладонью и почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой, точно как в тот день, когда он решил всё бросить... всё, чем до того набивал, не раздумывая, свои дни и ночи... убрать, как Толик стёр пыльцу с крыльев махаона, а потом с отвращением чистил раскрашенные пальцы о брюки...
Татьяна пришла вечером, когда совсем стемнело, сухо поздоровалась и стала молча обозревала сидевшую на столе шеренгу. Она не притрагивалась ни к одной фигуре - только приближалась или отступала на шаг, чуть приседала, чтобы её лицо оказалось на уровне их масок, потом отодвинула свою качалку к дальней стене, уселась и не отрывала взгляда от сотворенного её руками...
--
Что скажешь? - наконец обернулась она и теперь смотрела пристально на его лицо будто тоже хотела и могла что-то в нём подправить
--
По-моему очень выразительные, - он замялся, не зная, как назвать...- Личности...
--
Личности, - повторила она, - это ты здорово сказал... Спасибо тебе!
--
Мне? - искренне удивясь, перебил он
--
Ну, да! Тебе... мне нужен был чужой взгляд, реакция, как ориентир... именно чужой! Не пониммаешь?..
--
Не очень, честно сказать...
--
Хм... коллеги - профессионалы... они не могут отрешиться от шаблонов, хотя всё время говорят о новом, о поисках... а говорят, потому что ничего найти не могут... потом зависть - двигатель жизни, всякие отношения... не люблю им показывать, особенно на полпути... пусть в зал приходят со всеми... актёрам вообще показывать нельзя...
--
Ты же для них это делаешь, вернее даже их...
--
Вот именно! А их трогать нельзя! Актёрство - это своеобразная шизофрения, у них же раздвоение сознания и действительности полное! Чего среди них столько несчастных, знаешь? Они же всё время путают, где рампа - где жизнь, где сцена... а свежий взгляд...
--
Что значит свежий...
--
Что значит? Любой, кто п`ожил, условность воспринимает, как действительность, и ему ничего объяснять не надо...
--
Это ты меня для этого изловила?
--
А ты что думал? Мне штанов не хватает? Откуда у всех мужчин такое самомнение...
--
Да, никакого тут самомнения... я думал, ты спасти меня решила...
--
Решила! Загадала... не получалось у меня ничего... формальное всё, холодное... слишком правильное, понимаешь?...
--
?
--
Ну, как иностранцы на чужом языке слишком правильно говорят... это сразу слышно...
--
Загадала: сделаю доброе дело сегодня - получится...
--
Дети так живут...
--
Наверное... дети и художники...
--
Это тебе откровенность за откровенность...
--
Я по-моему, насколько помню, тебе ничего подобного не рассказывал...
--
А мне и не надо слов... я ведь леплю взглядом, и читаю во взгляде... зачем мне слова? - они не могут так точно...
--
Лихо! Значит, ты меня использовала?!
--
Ага... ты против... Я нарушила твои планы? Течение жизни? Намерения на тот день и ближайший месяц? Оторвала от интересной работы и поссорила с любимой женщиной?.. или помогла тебе найти её!
--
Ну...
--
А ты не говори ничего... и не рассказывай... если уж очень хочешь понять, что я знаю о тебе - вглядись в их лица... соскреби по чёрточке, что тебя заденет и собери вместе - получится твой портрет... Мне повезло с тобой! Художнику всегда нужен натурщик! Знаешь? Сначала, чтобы постигнуть, а потом по его взгляду понять, что удалось... вот так... а ты думал что?.. что привела для себя и... и... ревную...
--
Тебе не кукол творить, а "Последний день Помпеи" или "Смерть Нерона"
--
Возможно... если тебя не устраивает работа, зарплата или жильё - ты свободен... одна только просьба: после десяти премьерных спектаклей, а то вдруг сердце перестанет биться - кто его запустит... а?! Первые десять - это проверенный испытательный срок. - она прищёлкнула языком и, как всегда, не прощаясь захлопнула дверь...
Заснуть никак не удавалось. Он долго всматривался в лица кукол и всё ждал, что они, как обычно, вдруг заговорят... потом закрывал глаза и по памяти искал в каждом что-то родное, своё родное, собственное, как ищут в лице и жестах ребёнка сходство с собой, с матерью... но это ему не удавалось, и то неуловимое, что будто намекало прежде на их родство, теперь никак не проявлялось... Ему казалось, что они все уставились на него и смотрят с издёвкой... почему? "Чёрт бы всё это побрал!" разозлился он наконец, вскочил, схватил серую грязную скатерть с кистями, прежде покрывавшую этот стол, и набросил её на фигуры... потом долго смотрел, как раскачивается фонарь на столбе, пытаясь успокоиться и рассказать себе, что произошло и отчего внутри всё ершится и саднит... а когда улёгся, неожиданно произнёс вслух: "Тоже мне свидетель..." и тут же провалился в медвежью яму сна...
Там он так же стоял у окна, только не этого, а на втором этаже в 312 аудитории, замер спиной к столу, за которым сидели члены учёного совета, ничего не говорил, а только смотрел сквозь стекло на улицу и полусогнутой рукой подзывал своих титулованных судей поскорее покинуть кресла и присоединиться к нему... на улице от здания их института тянулась длинная очередь улыбавшихся молодых людей, неуловимо, но определённо похожих на него... длинющая очередь, скрывающаяся за поворотом здания с колоннами, похожего на музей Пушкина... как в дни, когда там бывало размещалась новая выставка... но эти люди не ждали ничего - ни билетов на вход, ни австрийской обуви, ни заморских продуктов, - они стояли и явно ждали его, его взгляда - и только! Каждое лицо , к которому он поворачивался, радостно вспыхивало, улыбалось по-дурацки до ушей, и ответный взгляд посылал выразительные приветственные кокетливые пасы: мол, не тушуйся, ну, так вышло, что мы все теперь на тебя похожи... может это и хорошо, подумай! Правда?
Он вскочил так же неожиданно, как заснул, - не было ещё и двенадцати. Значит, и задремал-то на каких-то двадцать минут... фонарь поскрипывал и, морщась, отоваривал светом... от Гончарной до Яузы рукой подать, он, не понимая зачем, почти бежал! И остановился на том месте, где Татьяна увидела его, так же опёрся на парапет набережной и не отводил взгляда, даже не представляя, сколько прошло времени... пока не погасли фонари, но он всё равно, не шевельнувшись, стоял будто окаменел, наклонившись над водой, и в каком-то отрешённом оцепенении представлял, что смотрит на окно с улицы, как один из тех, кого недавно сам видел сквозь сонное стекло...
Эта удивительная ночь не могла так кончиться!
Обратно он брёл медленно... в половине оконной рамы поднимашейся над асфальтом вырисовывалась тёмная фигура. Невозможно было определить, смотрит ли она на улицу или стоит спиной и оперлась на подоконник... потом вспыхнул свет, и можно было совершенно отчётливо разобрать точно такой же жест, каким он подзывал Учёный совет...
--
Я знала, что ты придёшь! Я ждала, я знала!.. - выдыхала она ему прямо в ухо, - Ты не мог не придти! Я знала...
--
Я сбежал!
--
От себя! Насовсем! - обрадовалась она
--
Нет. От них...
--
От кого? - она отстранилась чуть и уставилось в его лицо. Он кивнул головой назад
--
Они все похожи на меня... она права... она совершенно права...
--
Кто? Ничего не понимаю! Кто похожи?
--
Твои дети!
--
Какие дети... у тебя остались дети... - тихо прошептала она
--
Они себя сами так называют! Твои, тех, что ты сделала для спектакля...
--
Боже мой... ты сумасшедший...
--
И потом я видел ещё сто человек, и они все тоже на меня похожи... хочешь я тебе расскажу... доктор Мортон был прав, конечно, я теперь точно знаю... хочешь...
Да. Хочу. Ты ещё не понял? Конечно... я с тобой всё хочу... ты мне всё расскажешь, правда... а сейчас... - дальше она говорила уже не словами, и он не мог сопротивляться. Сколько таких мимолётностей случилось уже в его жизни, а вот поди ж ты... и как это бывает, почему, по какому влечению или чьему-то крутому велению, пока разгадать невозможно... но и обсуждать не стоит - правильно ли это. Это явление природы, как дождь, ураган, извержение вулкана или землетрясение... разве размышления об их благоразумности и своевременности присутствуют в мире!?