Аннотация: В России ребёнку , который себя плохо ведёт, грозили милицией, в АМерикке полицией
Михаил Садовский
ГЕРОИЧЕСКИЙ ОБРАЗ
С грохотом хлопнула дверь, и по обе её стороны стало тихо.
Внутри дома стояла женщина, закрыв лицо ладонями и чуть наклонив вперёд голову. Она замерла. Не шевелилась. Только чуть тряслись плечи, если вглядеться.
Снаружи на ступеньках перед кособоко приткнувшимся рюкзаком стояла девушка с опрокинутым чуть поднятым к небу лицом. Она тоже плакала. Слезинки равномерно ползли по щекам и исчезали в уголках сомкнутых губ.
"Там взрослые грозили милицией: "Вот будешь плохо себя вести, позвоню, и милиционер тебя заберёт!". А здесь всё наоборот... В ушах её снова возник весь скандал - собственный визгливый, истеричный голос:
- Вот позвоню 911, мало тебе не покажется!
- Звони! Павлик Морозов! Ты знаешь, кто был Павлик Морозов!?
- Не знаю, а позвоню!
Тут мать сорвалась с места, влетела в комнату дочери, мгновенно напихала рюкзак разбросанными вещами, выкинула его за дверь и следом вытолкнула дочь:
- А теперь - вон! Слышишь, вон! С меня хватит!..
Ксения стояла неподвижно. "Какой-то Павлик Морозов... Куда мне идти? Некуда... Чего связалась... И зачем грозила телефоном этим... Как рефлекс, долбят же в школе каждый день: чуть что - звони 911! На улице обижают, упал, разбился, учитель замахнулся, даже мать наорала или отец пригрозил - сразу 911! Найн ван ван!" Господи, ну чего сорвалась... Уж до колледжа чуть-чуть осталось, чуть-чуть - и в кампус... и гори всё синим пламенем"". Она поймала себя на том, что это любимое мамино выражение. "Всё от неё, Господи! Куда ни сунься - кругом она... Вот достала..."
"Это ж надо, до чего дошло! Поганка какая... до чего дошло... Ради неё я себе жизнь поломала... Только не это, - перебила она себя. - Только не это! Я не из-за неё поехала. Не надо... я бы там удавилась, а здесь... здесь тоже хотела удавиться... но всё же выжила. А что она такая, может, я сама виновата - пуп слишком надрывала... Ксаночка, учись!" Ксаночка, занимайся!" Что, моя хуже, что ли... Тэйк изи!" Получи по полной - до найн ван ван! Гори всё синим пламенем... Не знает, кто такой Павлик Морозов, а! Ты подумай только!" Она почувствовала, что начинает распаляться, что это самое обидное во всей этой истории, во всём скандале: "Ну надо же, поганка, не знает, кто такой Павлик Морозов! А я сама виновата! Откуда ей знать-то? Ну? Ну откуда? Что тут в паблик скул про пионеров-предателей рассказывают? Что она про него прочтёт тут где-нибудь? Сама же не рассказала, сама... А почему? Почему не рассказала? Если б она знала, чего её матери этот сопляк, убийца стоил, она бы за цифры телефонные не хваталась! Это ей не хижина дяди Тома, да она и её не читала, тут её не читают! Найн ван ван! Гори всё... Ей бы на сборе на том постоять, рядом со мной, а? Когда меня из зала на сцену вытянули и на краю перед столом президиума под красным сукном поставили!.. Вот бы я и посмотрела, сдюжила бы она вопрос задать, как я, дура: А разве можно на отца-то доносить? Он же отец всё же?" А? Чего злиться сейчас-то? Она что, понимает, что такое - из пионеров исключили на линейке перед всей школой? Она что, понимает, что такое - в комсомол не приняли, а из-за этого в институт не пускали... а пионеры, тимуровцы, на улице преследовали и на двери в квартиру свастику нарисовали... А мать с отцом на работе из-за меня как трепали! Она что, понимает это? Почему я не рассказала? В другой город уехали, побросали всё, а хвост-то всё равно тянулся... Этот Павлик, герой, всю жизнь скособочил... Мало что отца предал и прикончил, так и до меня добрался, собака... А она: найн ван ван... По-русски-то говорить стала, как хромая... Учила-учила её в детстве, карандашиком нёбо щекотала... крыба, крыба... Ну, картавость-то исправила, чтоб не дразнили, а она тут русское на английский манер толмачит... Ой, где родився - там сгодився""... Она опустила руки, уставилась на дверь и никак не могла сообразить, сколько времени уже стоит так вот, бешено переносясь на двадцать лет то назад, то обратно. От этой сумасшедшей скачки всё тело растрясло, и оно налилось мёртвенной глухой тяжестью, пудовой, каменной...
"А чего делать-то теперь? Чего делать? Где искать её, дуру... Найн ван ван... И надо же, как Бог устроил, а: дом к ней, здесь, за океаном, этот Павлик проклятый забрался! Позвонит она! Ну звони, сука... Прости, Господи! Дочь всё же... И чего привязалась к ней? Тут все так живут и ни про каких там Павликов не знают, и в полицию звонят, и ничего себе страну отгрохали... Чего сюда все тянутся?.. Конечно, хорошего мало так детей учить - чуть что найн ван ван, не на себя надейся, а на дядю... Мы по-другому жили... да уж и дожили... Молчала б уж!- она вдруг почувствовала себя страшно виноватой и одинокой... - Столько терпела. Так дотерпела бы уж... В колледж подастся, и всё - что ж считаться-то... У неё тоже нервы, и тоже ей нелегко досталось школу эту преодолеть, не уронить себя! Да она когда с третьим классом своим пришла сюда, решала то же самое, что они в десятом сейчас... А выскочек-то нигде не любят: сиди в говне и не высовывайся... Чего завелась, на ребёнке зло срывать - это как? По-матерински, что ли? Да ещё с этим паршивцем пристала к ней! Вот бес попутал! Да и зачем он ей сдался, пионер-герой этот? Его уж и там давно забыли, он теперь никому не нужен... А так бы с отцом жил!.. С каким отцом? Совсем спятила! Это ж когда было! Ему тогда сколько лет стукнуло? Тринадцать? Четырнадцать? Это с кулаками боролись... да-да... в тридцатые, значит... тому полвека, считай... А что, ему бы под семьдесят было! Такой пенсионер-мордоворот с советской совестью! А может, во время войны полицаем был?! Такому что, если родного отца продал! Депутатом потом заседал, небось, в сельсовете! Землю делил или квартиры в посёлке... а то в город перебрался, поди... Да на кой чёрт он ей нужен, чего я к ней пристала-то с этим Павликом хреновым, чего?!" Она почувствовала, что к горлу подкатило такое рыдание, которое одной не одолеть. Следом хриплый стон вырвался наружу. Она повалилась на дверь, ударилась головой о ручку замка, сдвинув её вниз. Дверь начала медленно открываться, она сползла вниз и оказалась лежащей плашмя на холодном пороге у ног всё ещё стоящей в неподвижной позе дочери... И в тот же миг оглушительный крик "мааама!" снова вернул ей сознание...
Ксана подхватила её под мышки, втащила в дом и захлопнула поскорее дверь, пока никто ничего не заметил ...
Теперь они обе, неудобно в обнимку привалившись к спинке, сидели на диване и плакали... "Мама!.. Доченька!.. Мама!.."
В темноте за столом друг против друга маячили две фигуры в одинаковых позах: опершись подбородками на руки. Говорила только одна. Вторая, что помоложе и очень похожа на старшую, только изредка моргала и беззвучно сглатывала почему-то обильно набегавшую слюну...
- Я институт так и не закончила. Куда хотела поступить - не могла, не принимали меня, а всё же я ухитрилась и пошла в рыбный. Зачем - сама не знаю. Для престижа, что ли, и чтобы доказать другим, что не смогли они мне жизнь испортить. А потом поняла, что никому нет дела, никому ни до чего... А потом замуж вышла за отца твоего. Он такой представительный был и меня постарше. Может, и не очень-то любила, не знаю, но спрятаться хотелось за него, за спину мужскую... Надёжный он очень был, так мне казалось... И правда, надёжный. Образование инженерное, степенный, рассудительный, положительный только очень. Я стеснялась его, что всё у меня ворохом: и мысли в голове, и дела в жизни... Да так всё как-то пошло, втянулась, ты родилась. Только не теплело мне в душе. Как сказать, не знаю, и не знала... А первый раз кольнуло меня больно очень в 68-м, как раз тунеядцев судили... Один здесь теперь, Нобелевскую премию получил за то, за что судили...Я в стихах не очень, но весь мир признал... а отец твой набычился и сказал только: "Поделом! Нечего всякую мразь кормить!" - будто со своего стола кусок подал. И про чехов тоже... Мне бы молчать, а я сцепилась с ним, будто от меня их свобода зависела... Дурочка была, мне бы уступить да сглотнуть, а я упёрлась! А он распалился и выдал, что, мол, когда он срочную отбывал в ВОХРе, таких быстро в карцере обламывали... Ну и страшно мне стало очень. Я думала, спячу! Я ж ничего про него не знала, никогда не рассказывал... Он и тогда пожалел, видно, что с языка сорвалось, ан, не воротишь... Всё мне казалось, что это он и есть Павлик Морозов! Сначала отца предал, донёс на него, а теперь вот вырос и на мне женился... А имя-то что, имя пустяк! В ВОХРе его и завербовали, и имя другое для конспирации дали... Чушь, конечно, а из головы не шла... Не могла я преодолеть это, не могла с ним в одном доме жить, за столом сидеть, а уж в постель лечь - как на пытку... Ты уж взрослая, тебе всё сказать можно...
И ушла сама. Тебя схватила и, как говорят, смылась... Мама с папой уже умерли, и у него никого не было... Ну, всё совпало... я так и уехала без единой нитки. И слово себе дала совсем далеко уехать, подальше-подальше, чтоб спастись. Ещё хорошо, думала, что у меня дочка, а то вдруг гены-то передались, представляешь...
Ну... дальше-то что говорить тебе... Ты мне такие штуки рассказываешь, что с пяти лет помнишь, что у меня в голове не умещается! Память у тебя замечательная. Ты вся моя замечательная...
А про Павлика этого забудь навек. Вишь, как меня достал он, зараза эта липкая и вредная... Слава Богу, что тебе не рассказывала раньше, теперь-то она к тебе не пристанет...