Аннотация: Женщина живёт с инвалидом войны. сто из этого вышло
Михаил Садовский
НА КРАЮ...
Зачем ему знать об этом? От прошлого ничего не осталось. Только осколки памяти... Осколки...
Улица за окном походила на калейдоскоп - она постепенно сужалась, и огни витрин, окон, светофоров с двух её сторон вдали сливались в одно многоцветное пятно из разных блёсток, которые менялись и менялись беззвучно и безустали. Начинало рябить в глазах, и взгляд уже не фокусировался ни на чём, он будто оборачивался в себя, в прошлое, накатывала какая-то полудрёма наяву, когда пережитое сливается с настоящим, и невозможно отделить их друг от друга... чья-то могучая рука прокручивала всё окружающее, и не было ни сил, ни желания сопротивляться неохватному вращению мира...
Женщина смотрела в сверкающую глубину, опершись животом на подоконник и скрестив руки на груди... мысли были такими же привычными и отстранёнными, как всё это за окном - уже привычное и навсегда чужое...
Сколько этих осколков разброcала война, никто не сосчитает. Да и считать не станет. Кому это надо? Время боль утишит. Земля всё похоронит. Известные и безымянные - все прахом станут. В легендах не останутся... единицы только, а больше истории не надо. Она дама своенравная, часто несправедливая, да и то сказать: во все века переиначивали и обманывали её ни за что, походя... а тот, в ком застрял осколок, не об истории думает, а о жизни: как жить с ним?
Столько лет минуло... и как далеко занесло его... а вынуть - смерть. И жить с ним сил нет. Чем дальше, тем больнее терзает... Один маленький, крошечный... угодил ему в позвоночник... а через него... две наших жизни изуродовал...
Если половина тела деревянная, а душа оттого замершая и совесть шепчет, что чужую судьбу сломал. Чужую!? Да он так любил меня, что... А он, обычное дело, все так думают: "уж лучше бы там остался". Да она и вправду - молодая, красивая, и лет ей: чуть за четверть века перевалило... ведь когда война началась, её восемнадцать было, два месяца, как поженились.. Ну, кому интересно было, что на самом деле он честно свой долг выполнил, и хоть командир, а не прятался за спины подчинённых... Подчинённые? - мальчишки восемнадцатилетние... их, как траву, выкашивало, да новых присылали... Он то обстрелянный и офицер со стажем. Для армии ценный кадр! Только разве пуле скажешь это? Всё в прошлом. И высоткая, без которой обойтись легко можно было. Закидали бы снарядами, да и делу конец. Только снарядов не было. Где эти машины, где гаубицы и самоходки - из сорокопятки ДОТ не возьмёшь. А людишек-то полно... Матросовы - не Матросовы. Приказ: взять! И всё! Ну, и взяли! А то, что мина за спиной рванула, когда они наверх карабкались, и что в спину его садануло осколком аккурат в поясницу, кого это волнует?
Хорошо, что свои солдатики заметили, подобрали, под огнём тащили... не всем так везло... по госпиталям повалялся... комиссовали и...
Домой ехать не хотел. Ну, это всё обычное дело...
А как она радовалась! Дождалась! Плакала! Не успокоишь! К другим -то вовсе не вернулись! А он и пришёл на год прежде Победы, и ордена у него... и не скажи, что толку с них чуть... хоть ни жилья ни, ни достатку особого... пенсия, конечно... да лекарств и хлопот сколько - трёх таких инвалидных не хватит... не об этом речь.... всё наладилось понемногу. Жизнь всегда подскажет, как быть, что делать... ну, и зажили... каждый своим делом занялся. Он в формулах копался и статьи писал. А она - в школу пошла на две ставки. Кормильцем стала. Иногда в кино выбирались... только туда, где коляска въехать в зал могла по настилу... один такой знали... а в театр никак... если только двух мужиков нанять здоровых, чтобы внесли его да на место усадили... он в пояснице-то согнуться не мог... нет... не получалось... потом телевизор появился - обзавелись! И линзой! Веселее, конечно... но...
Томилась она очень, а пуще того боялась, что муж заметит её настроение... Молодая, красивая - кровь с молоком, как говорится, а... до войны они мечтали, как у них детшки будут, да как их учить станут музыке... непременно музыке... А теперь что? Со стыда сгорала, а томилась... Не работала у него нижняяя половина тела, ничего не чувствовала, одервенела просто... Она молчала, крепилась. Он иногда срывался, сначала кричал, потом плакал и умолял её достать ему яду - врагу не пожелаешь, как мучился. Она пыталась успокоить, потом не выдерживала, из дому убегала хоть на часок... ни с подругами, да и где они, ни с кем не делилась - всё в себе носила. И больше всего боялась тоже сорваться.
Боже, да с кем тогда делиться было?! Когда наваливается такое, лучше ни с кем не делиться. Помочь невозможно, а пересудов будет - проклянёшь всё. Ну, чем помочь можно было? И как объяснишь хоть себе, чего душа и тело просят, и что не переступить через себя, через воспитание, через привычку жить с оглядкой, через страх бабьий... Ну, кто поможет... ночами сама бревном лежала рядом с ним, и такое в полусне грезилось, что потом глаза открыть стыдно. И так сжимается всё внутри от обиды и жалости к самой себе, - дыхание замирает... да хоть бы оно и не вернулось... чем так!.. Ну, ещё три года, ну, пять лет...
"Это ж сколько лет прошло! И чем дальше - всё яснее, будто вчера было! Может, правда стариковская память так устроена... Стариковская! Я ещё своё не отшагала... по мосткам тесовеньким...
Жизнь-то и, правда, как тельняшка полосатая. То будто засаживает тебя в раствор глины и месит, месит, крутит одноообразно и беспросветно месяцами, то вдруг вырывает из этой монотонной круговерти и трясёт и мотает, словно желает отряхнуть с тебя всё прежнее и начать новую совершенно неизвестную тебе и непонятно почему предложенную скачку. Не оттого ли и поговорки в народе: деньги к деньгам, а беда никогда не приходит одна.
Вечером тогда Борис заявил, что им надо поговорить. От такой прелюдии не жди ничего хорошего. Он и начал без перерыва:
--
Я, Вера Ивановна, ложусь в госпиталь. Хотел с тобой посоветоваться.
--
Значит, ты уже всё сам решил? Зачем тебе мой совет? И госпиталь тебе зачем?..
--
Это необычный госпиталь. Московский. Это... ну, в общем Министерства обороны... для лётного состава...
--
Для лётного? Почему для лётного, Боря? Что они тебе наобещали? Почему за моей спиной?
--
Понимаешь, Вера... - Господи, мялся-то как! Сказать боялся... - Там один профессор новую методику разрабатывает... он ничего не обещает, конечно... даже операцию не обещает... только исследовать...
--
Сколько можно, Боря! - тебя уж итак искололи всего? Ну, зачем, ну сколько можно?
--
А сколько можно смотреть, как ты маешься?! - Ох и кричал он! - Сколько может здоровый и в своём уме мужик испытывать это унижение! Лежать рядом с женщиной бревном и делать вид, что всё в порядке... - Ты хочешь, чтоб потом о тебе написали, как ты, простая русская женщина, героически пожертвовала собой ради калеки!? А я не хочу! Слышишь? Ты меня слышишь? Хоть когда-нибудь, хоть когда - нибудь! У нас итак, что ни женщина - декабристка! Хватит нам закрывать амбразуры телами! Хватит! Ты не видела, как это бывает? И не надо!
--
Боря, подожди, я же ничего не сказала...
--
Не сказала? Я вижу, вижу: даже, если ты очень против, и, понимаю, имеешь на это право, я всё равно поеду! Ты слышишь? Ты меня слышишь, Вера!? Я родине отдал всё, что мог... и взамен не прошу ничего! А таких, как я, тысячи! Десятки тысяч! Я-то видел это в той мясорубке! Так, пусть этот лохматый академик на мне тренируется! Фашисты в лагерях на людях опыты ставили, а я сам, сам, понимаешь! Я ещё людям послужить могу! А эти формулы, что без конца царапаю, - другой напишет! Формулы напишет, а на заклание не пойдёт! А мне плевать - терять нечего!... - Господи, ясно ж было, чем это кончится. Этот нервный срыв. И как трудно потом ему будет восстановливаться.
--
Сейчас, сейчас, Боря! - и рванула на кухню за вечно готовым шприцем
--
Брось ты это! К чёрту всё! Слышишь! К чёрту!.. я на июнь договорился... когда у тебя школа кончится... повезёшь меня... - он обмяк и бросил беспокойные руки вдоль тела...
--
Повезу, повезу... конечно... спасибо, что подумал обо мне, о школе... я с тобой там останусь...
--
Нет! - опять взорвался он, - Нет! Это закрытый госпиталь... и я не хочу... нет...
--
Хорошо, хорошо... - Будь по-твоему, да ты успокойся только... - а крик то навсегда в ушах остался... последний крик его...
Обратно я через месяц вернулась. И как этот мальчьчишка из моего класса узнал, когда встречать меня? Что ж он тут месяц ночевал что-ли, с тех пор, как попросила его помочь мне довезти мужа в день отъезда... он тогда в десятый перешёл... послевоенный переросток... им школу закончить дали... здоровый тоже, как Боря... только совсем мальчишка... глаза нараспашку, душа нараспашку... Васенька...
Васенька, Васенька... только они другие уже после войны были... лет столько же, как мне перед войной, а против нас - совсем взрослые... нахлебались они и повзрослели рано... а я-то рядом с ним совсем старуха... так каждый день и ходил он под окнами...
Бори через три месяца не стало... я будто почувствовала, что-то... бросила всё и полетела в Москву... точно в день операции приехала... Не пускали сначала. А я замерла, в проходной и стою... видно, дежурного проняло... каменная я какая-то была. Губы еле фамилию выговаривали... звонили, звонили куда-то, всё нет, да нет слышала, а потом вдруг раз - и легко пустили. Ёкнуло у меня сердце... и не обмануло... так он и не пришёл в сознание... я уж звала, звала его... говорят же, что звать надо, чтоб туда его не утянуло.... Кто - кого... И на ушко ему шептала... да что там... ушёл он не простившись... только лицо у него стало, будто он груз тяжёлый скинул... морщины расправились, и покой разлился...
А из вагона вышла - Васенька стоит. Зонт держит. Как он узнать мог...
Из школы ушёл - в вечернюю перевёлся, на заводе военном бронь дали... и я ушла... в ящик... и мне физмат пригодился... а через полгода не устояла я, и он ко мне переехал... не знала сама: любила - не любила... только оторваться от него не могла... попробовала и не смогла... такой он сладкий был... а я за все годы будто наверстать хотела...
Он всё меня замуж звал, а я, как представлю, что через десять лет будет. Как надоем ему, он помоложе встретит, а со мной, старухой, ночью рядом бревном ляжет, как Боря... Всё... Ничего с собой поделать не могла... и клялся, и пугал, что с собой покончит... А я ни в какую... чем больше он распалялся, я каменела только...
Пять лет терпел... а я ему учиться помогала... и он Университет кончил... а я... замуж вышла... замуж вышла... и... не о том речь...
Кому мне рассказать это? Сыну? Мужу... так далеко теперь всё...
Как началось в Афганистане, как я увидела на кладбище алеи мальчиков под крестами, совсем будто с ума сошла... всё мне казалось, что и мой, если не убьёт его, таким, как Боря, будет... ничего не могла с собой поделать... Жить не могла. Заставила мужа уехать... евреев тогда выпускать стали. Ох, и стали - не вспоминать лучше... а я пилила, пилила... не хотел он ни за что... но я так и не отстала... и вовремя успели... ещё бы год и... загремел бы Максим в армию...
А мне и здесь покоя нету...
И всё один и тот же странный сон... растолковал бы кто хоть...
Везу я Борю в кресле и останавливаюсь на краю оврага за школой, где переростки мои из 9-а за грудой почерневших ящиков из-под яблок всегда прячутся: курят и выпивают. И Боря говорит мне:
--
Ты Вера направь меня, подтолкни и уходи отсюда, - а я ему говорю:
--
Ты что, Боря, с ума сошёл! Разобьёшься! - а он смеяться начинает. И так смеётся, что кресло всё сотрясается, и удержать я уже не могу его! Пятками упираюсь, тяну за ручку, а оно и меня волочит, и склон уже вот, вот... склизкий глинистый... А он всё громче смеётся и кричит мне:
--
Давай, давай! - а ему:
--
Разобьёшься!? - а он орёт оглашенно:
--
Да как же я могу разбиться! Ты что не понимаешь?! Давай, давай! - и азарт у него такой, кураж, что удержать его невозможно, и никакие тормоза не помогут, и руки у меня потные, скользкие, и пальцы не держат больше, сами разжимаются... я кричать начинаю и чувствую, что земля из-под ног уходит, кресло катиться начинает! Я ору со всех сил! И легко мне! Легко и дух перехватывает от того, что лечу уже!... И чем громче ору, тем лечу легче! Будто звуком меня толкает...
И всё. Каждый раз на этом месте обрывается... я доспать стараюсь. А уже всё. Напрасно. Только озираюсь, понять хочу: кричала, не кричала?.. и весь сон до последней детальки помню... другое, что приснится - забываю сразу... а этот...
Никак не проходит. Ору, как от боли, когда осколком саданёт... и навсегда он застрянет...