Аннотация: Шуточный рассказ о нешуточных чувствах, основанный на одесской песенке
Михаил Садовский
ОДНАЖДЫ, ОДНАЖДЫ...
Однажды, когда ветер будет обрывать листья, ломать ветки и бросать их в окна, ты подбежишь к двери приоткроешь её, выглядывая, кто пришёл. Но там - никого не окажется. Дождь оросит твоё лицо, ты оботрёшь его ладонью, вернёшься в тёмную комнату, проявляемую всполохами молний, и сядешь напротив веснущатого от капель оконного стекла.
Тогда тебе захочется обратно. Ты почувствуешь это, как знакомый запах давно любимой женщины, с которой не виделся много лет, и к которой тебя тянуло все годы разлуки тайно и не переставая. Для этого не надо ничьего и даже твоего согласия, ни каких-то соблазнительных вестей о ней, ни поощряющей надежды. Чувству вообще не нужны ни токи, ни противотоки, оно само себя питает и беспримерно выживает в пустынях абсолютной сухости и бескрайности.
Простенький сельский мотивчик, достойный полотен Руссо, сам собой возникнет в памяти и притащит прошлое на горбах извилистых строчек.
Как-то по проспекту
С Манькой я гулял,
Фонарик на полсвета нам
Дорогу освещал...
Её розовая шифоновая кофточка в блестящих полосках, которые круто изгибались на груди, порхающая юбка и тихая полуулыбка, за которую ты прозвал её Лизой... Монной Лизой... Где-то в толпе на корабельной палубе или в ожидании на таможне вдруг, неожиданно, всемогуще и без огдядки на обстоятельства, помимо воли и убеждений, вопреки намерениям и рассчётам, без спроса и стеснения ты в удивлении переносился туда, обратно, где, очевидно, оставался всегда и только волей обстоятельств тело твоё вынуждено было существовать в отрыве от души в другом измерении и времени.
И чтоб было весело
С Манькой нам идти,
В кабачок Печерского
Решили мы зайти.
Умные люди выдумали слово ностальгия. Всё в жизни обозначили словами. От этого много бед в мире. Словам не дано выразить чувства - они только пытаются. Значит, он всю жизнь прожил в ностальгии! Даже когда они были вместе, а она удалялась на минутку подкрасить губы или выжать купальник... его терзало нечто неумолимо острое, повергающее в разлуку рядом.
Никто же не мог, как она чувствовать это:
Заходю в пивную,
Садюся я за стол,
И бросаю кепи
Прямо я на пол...
И глаза её излучают такое счастье, а рука так прихлопывает в ритм по твоей руке! Тогда такая сладость наполняет тебя, что кружится голова, и весь непонятным образом растворяешься в её голосе, улыбке и взгляде и, не понимая и не задумываясь, как это может быть, существуешь в её оболочке, которая естественно отпущена на вас двоих, а всё остальное - посторонее в мире!
Вы и расстались так легко именно потому, что не расставались. Ну, как это объяснить. Сошлись в одночасье, ничего не выясняя и не оговаривая, - просто восстановили непонятно как возникшее нарушение в природе. Все разговоры, знакомство и объяснения были потом тихим шепотком на ушко в укромных местах, где сутки переполнены счастьем.
Когда Лиза оторвалась и взлетела, окружающее предстало в другом ракурсе, время в другой протяжённости и расстояние в ином измерении. Но главное осталось там:
Спрашиваю Маньку,
Что ты будешь пить,
А она зашаривает:
- Голова болить...
Никто на свете не двигается без попутчика. Не всегда второй виден окружающим - но он есть! И Вечный Жид, бредущий по пустыне жизни, тоже не один - это так просто... понять... Но сесть на пароход, пересечь океан и уйти в глубь от берега, чтобы быть с ней, ошибочно, как считаешь ты, взлетевшей... это... это... "точные слова" натворили много бед в мире... разве кто-нибудь сможет так лукаво и искренне сказать тебе:
Не капай мне на мо`зги,
Што голова болить ,
Я же тебя спрашиваю,
Что ты будешь пить:
Пельзенское пиво,
Самогон-вино,
"Душистую фиалку",
Али ничего!?
У этого павильончика с невиданным ранее пивом ты проходила королевским шагом, и шорох твоей юбки и стук лодочек наполняли светлой завистью и надеждой сердце каждого видевшего тебя...
Лизка хотела что-то объяснить на старте, но когда всё вокруг рушится и поглощается навсегда непонятно и беспросветно, чтобы не потерять - надо уйти... и у неё хватило силы...
Выпили мы пива,
А потом по сто,
И заговорили
Про ето и про то,
А когда мне пельзень
В голову вступил,
Я о нежных чувствах
С ней заговорил...
Но это было лишнее. Дочка любит маму, мама любит папу, о долге нельзя забыть, как о долгах, и не все обыватели верят в мудрые кабацкие песни. Почему нельзя было уехать вместе?! Какая сила могла разорвать целое? И разве возможно это без увечья? Чаще всего один из сросшихся близнецов умирает... но никто из них не знает заранее, которого принесут в жертву.
Пыльным засушливым днём совершалось отбытие. Слёзные проводы, нервная неунимаемая дрожь внутри, бегающие и не находящие необходимого взгляды, суетливые жесты и повороты по сторонам всем телом, всей спиной, и равнодушная тишина, смыкающаяся надо всем, что происходит, бесследно поглощающая всё... и тем ещё более проявляющая чувства...
Дура ты, Манька, дура,
Чего ты ещё ждёшь -
Красивее парня
Ты в мире не найдёшь...
Али я не молод,
Али не красив,
Аль тебе не нравится
Мой аккредитив?!
Всё окружающее превратилось в чужбину, и уже не имело значения ни название города, ни цвет флага. Разве, когда Лизка со смехом распевала эту песенку, мы думали, что она так провидчески справедлива и неумолима? Может быть, и не надо было так ею увлекаться, ибо слова материализуются и превращаются в быт? Может быть, счастье для того и даётся, чтобы не длиться, а лишь обозначать ступени жизни? У какого ветра молодость занимает беспечность и упругость упрямства? И какую даль возможно одолеть без этого ощущения, без этой уверенности, без этого порыва!? Разве отличники делают великие открытия? Разве умники и умницы ставят рекорды? Разве благочестивые агнецы покоряют новые земли и пространства?
Потерю ничем не заместить кроме обиды. А это тоже сила... и может быть, единственная одолевающая горечь и отвращение к жизни. Только выжигает она всё вокруг без разбора, ибо это тот самый мир, который породил её, и который должна она превзойти... эх, Лизка!
Ну, и чёрт с тобою!
Люби сама себя!
Я найду другую -
Плевал я на тебя.
Кров во мне остыла,
Я сейчас уйду,
И на Дерибасовской
Другую я найду!
И теперь надо вернуться именно на Дерибасовскую, потому что нигде больше невозможно представить её чуть запылившиеся лаковые лодочки, намеренно пританцовывающую походку с лёгким поворотом ноги в сторону на полусогнутых пальцах, откинутую назазад голову и счастливую, топорщащуюся впереди кофточку...
Можно ещё сто лет прожить где угодно, и всё равно быть там, потому что там назначено первое и вечное свидание душ!
И эта песенка идёт к тебе именно потому, что это её песня, потому что она звучит в тебе её голосом, потому что никто не может пропеть её вслух так, чтобы она осталась "той", и потому что ничто больше в целом мире не дорого тебе так в эти мгновения возвращения и ощущения счастья и полноты жизни.