Аннотация: ЧЧто пишет извилистая речка на знакомом лугу, автор вспоминает все её изгибы и свои переживания
Михаил Садовский
Р Е Ч К А
Речка витиевато расписалась на лугу. Много лет я стараюсь понять, что она хотела сказать, от кого бежала, по-заячьи петляя, кто за ней гнался?
Сколько помню себя, брожу вдоль неё, обходя прибрежные кусты и промоины. Вода утекает, ничего не помнит, что отражалось в ней, а берега-то хранят, наверное... вся жизнь-то тоже тут утекла... это не для образа красивого, а вправду так: куда ни отлучался - обратно тянуло... что ни случалось - здесь выплакивал... в эту речку слёзы ронял, и всё вода уносила. Никто не видел, никто не знал, никому не сказывал...
А теперь бреду вдоль неё, наверняка в свои же следы невидимые вступаю, хочу из неё зачерпнуть хоть немного, прошлого зачерпнуть... ничего не переделывать - обратно всё верну, а только прожить бы ещё разок, ну хоть денёк, хоть минутку, а никак не выходит. На всё со стороны смотрю. Я-то там, я это, точно, а только уже, как чужой. Смотрю на себя, удивляюсь - неужто и вправду такой был, так жил, наворотил такого?!
В какой момент я на себя обиделся? Когда от отца отрёкся? Я ж не Павлик Морозов! Только не мог я больше с ним жить и отцом его называть, когда узнал про дела его. Осуждать всякий может, прощать - нет. Я простить не смог. Мне втолковывали, что он, мол, чтоб себя сохранить, чтоб семью сберечь, детей, меня то есть, только не поверил, и с себя его грехи стряхиваю всю жизнь... я эту Зиночку на руках готов был носить... Правда, на руках, она ж такая хрупкая, нежная... со стальной пружиной внутри... и ждала меня, и всё разрешала... а потом однажды вдруг сказала: "Паша... прости, не могу теперь с тобой больше!..." Что, как, почему?" - Я думал, что утоплюсь в этой речке... что, что?... Я её никак застать не мог, и в дом к ней не вхож был, мать её ненавидела меня - за что, не знаю... и от тоски по ней я куролесить пошёл... вовремя остановили... не остановили, а она пришла и сказала мне: "Паш... я по тебе так скучаю, что всё тело ноет, каждая клеточка... а быть с тобой не могу!"- "Что? Почему?"- "А я дело отца своего видела... знаешь, кто донос на него писал?.. И ты теперь, как до меня дотронешься, я этот листок вижу тетрадочный в клеточку... ты не виноват... только уезжай лучше... или ты натворишь чего без меня, или я тоже... уезжай лучше..."
Это где, у какой извилины она выговорилась, вот у этой? Может, поэтому мать никогда не улыбалась? Знала всё? Ну, не всё так догадывалась... ну, как, как жить с таким?
Не мне судить их... а только я уехал. Если у тоски лицо есть - оно Зиночкино... Сперва за женщинами бегал на улице прямо! Фигура знакомая! Обгоню - не она! Совсем не похожа... потом так устал, что решил: клин клином! Ну, не влюбился, а так: нашёл подходящую и чтоб совсем не похожа... а только, как свет погасим - опять она в мою превращается, да ещё духи у неё те же были! Как вдохну - всё пропало! И имя чужое сказать не могу - всё Зина, да Зина... кому ж это приятно?! Каждый раз: "У тебя другая! Вот ты и не ласковый! Вот потому и не женишься на мне!.." Я молчу, потому что правда всё: и другая, и не ласковый, и не женюсь - так с тоски великой в бабе топлю себя и всё! Стыд меня разобрал, только слава Богу, оберёг он меня от обмана - опять я убежал. Всё думал: куда? А потом понял, что всё равно куда - от себя бегу. А куда от себя? На тот свет только, если... Какие-то монахи восточные говорят, что смерти бояться нечего, ну, это как все бормочут! Успокаивают себя всего прежде! Но объясняют так, что не поверить нельзя: ад - на земле, а после такого ада ничего не страшно, и на небе то как раз хорошо и покойно... вот я стал разбираться в постулате этом, и выходит: правы они! Потому как - такой подлости и жестокости, как на земле, нигде, видать, нету. Нигде. И если ты несколько десятков лет такое вытерпел - положен тебе отпуск долгосрочный! И получаешь ты его на небе, и называется он: вечная жизнь. Трудно её представить после хлопот земных, а и не стоит, говорят, - придёшь туда, куда всех призывают, и сам увидишь.
Я возьму тебя, речка, с собою! Мне ничего не надо. Я теперь, как лист осенний. Мне бы только притулиться где, чтоб своего часа дождаться. Чем ни займусь, понимаю, что никому не нужно это: ни совесть моя, ни помочь желание - это вроде большого эгоизма - для себя, видимо, делаю, для души своей ещё недобитой... Что босому сапоги мои стоптанные да протёртые? А теперь-то на перевале тем более! Сила есть, да приложить некуда, потому что душа равнодушна ко всему... кроме прошлого... обид прошлых и надежд прошлых... одна радость, что никого за собой не тяну в омут.
Поздний закат опускается на меня, и я здесь заночую у костра тихого под знакомыми звёздами на траве-мураве у ворчливого омута. Так красиво получается, что никто не поверит. А мне и не надо. Ничего не надо: ни красот других, ни мнений, ни комфорта сырого вымученного.
И вы, парни, что блудите здесь по ночам, не ходите к огню моему греться, перед девками силой выпендриваться - взять с меня нечего - ни денег, ни одёжки, а получить тоже, кроме удара кулаком, быка сшибающего...
Я подложу обе руки под затылок и засну чутко так, что камышина пухлоголовая о камышину на том берегу речки коснувшаяся слышна мне, но сон не прерывает... и что приснится мне знаю. Опять приснится. Может, потому что я уж весь сон описать могу до подробности, каких в обычной жизни не запоминаешь в суете, спешке и горении...
Ты идёшь со мной рядом и молчишь так долго, что я не выдерживаю, отстаю на полшага и, носом упираясь тебе в шею, целую тихонько, тихонько...
--
Ну, погоди, Паш, - говоришь ты и поворачиваешься ко мне, - Знаешь, - и опять молчишь...
--
Ну, что знаешь, Зин... что знаешь?
--
А страшно мне!
--
Почему?
--
Потому что так в жизни не бывает!
--
Что не бывает?
--
А то! Всё гладко слишком получается: росли рядом, теперь вот вместе...
--
И потом вместе будем!
--
И потом, - повторяет Зиночка, - И всё как-то гладко... вот и страшно мне!
--
А тебе надо трудности преодолевать! Верно? Чтоб я на каторге был, а ты за мной, декабристка!
--
А хоть бы так? Разве плохо?
--
Может, мне ладонь на свечке пожечь свою?
--
Да, ну, тебя, Паш! Зачем ты так? Боюсь я! В грозу всегда воздух чище! - Только сказала она - тут вдруг потемнело страшно, и гроза началась ужасная, а потом грохот, грохот и рёв - моторы ревут! И речка наша, как море, широкая стала, а с неба какой-то необыкновенный самолёт опускается прямо на воду, дверца открывается, и кто-то в скафандре серебряном появляется и протягивает руку - приглашает... а мы стоим вдвоём мокрые совершенно, друг к дружке прижимаемся и не отвечаем ничего... Тогда он манить нас начинает, показывает, показывает, и я слышу, как он говорит мне, чтобы поторопились! Звука никакого, и слов нет вообще никаких, но я понимаю, что он говорит мне! Без звука, без слов мысль передаёт! А мы стоим не шелохнемся... и вдруг ты начинаешь уплывать от меня! Приподнимаешься над землёй чуть-чуть всего, но так, что ноги уже траву не мнут, и ты не перебираешь ими! Ничего не делаешь, а так плавно, плавно двигаешься в сторону этого смолёта... я кричать хочу, с места сорваться, чтобы хоть за руку поймать тебя, а не могу! Прирос к земле. Наклоняюсь вперёд, а сдвинуться не могу... даже руку протянуть, будто спеленали меня. Начисто сил лишили... и воли тоже... безразлично вдруг всё стало... спокойно и пусто... смотрю, как чужак на корабль этот, на пришельца, на луг наш и роспись речную... смотрю без любопытства даже, просто потому, что глаза открыты... и уплыла ты в дверцу... не оглянулась. Захлопнулась она. Заревели моторы, траву огнём выжгли и...
И всё.
От рёва я всегда просыпаюсь... на этом самом месте. Если бы рисовать умел - всю бы картину изложил, как есть... а так... всё хожу и хожу в этот сон, как на сеанс любимой ленты в детстве... только ни разу конца не видел. И есть ли он?
У реки конец есть. Вливается она в другую, потом в море, потом вода испаряется... в школе это проходят - круговорот воды в природе... а наши страдания куда вливаются, куда они круговоротятся, на чьи головы упадут, чьи души покалечат?..
Я вот колышки навбиваю у каждой заводи, у омутка каждого, таблички на них повешу, ходить буду... много раз пройду, может, и пойму что! Может, система какая-то откроется мне, или почерк речной расшифрую и пойму, что она написала: отчего петляла так, куда спешила, от кого бежала, к кому стремилась, и чья вода в ней сейчас струится... не может же быть такого, чтоб просто так мы страдали по чьей-то прихоти, от характера дурного, зависти злобной или недоумия малограмотного! Не верю, что так это...
Тогда бы и реки прямыми были, и кровь - не красной...