Какой самый страшный день в моей жизни? Уже было из чего выбирать, подобравшемуся к старости Фёдору. У памяти веские резоны, и приходится ей верить, но часто события совсем по-другому оставляют след внутри, чем видится людям. Пустяк царапает душу, и размывает чуть заметную ранку, как овраг в половодье... Не получается, не совмещается что-то... с равнодушием и покоем... а то от смертельной боли пустяк выручает... как посмотреть... как поверить...
Мама умерла. Пустота и нелепость - нет мамы... а обида осталась, что умерла в коридоре больницы... места в палате не нашлось... и хотелось тогда пойти и крушить всё вокруг... больницу эту, главного врача, отбивавшегося от него несколько дней обещаниями... не заслужила мама что-ли... и день был солнечным, мягким, ласковым, какие мама любила... она тогда вдыхала аромат земли уставшей грядки и уже готовила её к новой зиме, к новому году и новому урожаю... а теперь эта грядка была пустой. Лишь отслужившая ботва лежала пожухлой кучкой на углу межи, и в голову приходили банальные мысли о бренности и забвении... такая домашняя философия, невесть откуда лезущая в каждую голову и заполняющая пространство, насильно образовавшееся в душе... мама унесла с собой столько из жизни, что тепрь хватит на каждый день спохватываться этих потерь, а значит и каждый день вспоминать её...
Или этот вертолёт, разбросанный по склону и перемешанный с кусками человеческих тел... один только командир Вася Трофимов лежал на спине целый, будто не тронутый смертью, и смотрел в небо, не понимая, что произошло, почему так тихо. Так оглушающе тихо. Почему он на земле, и как это может быть, что там, наверху ни одной белой соринки на голубом, а они все на земле.. зачем, почему, кому от этого лучше?...
И хоронить то неведомо кого и как... по каким частям собирать людей? По мешкам для экспертизы... потом на них бирки и всё в рефрижиратор, а то солнце так пожурит за разбой, так раскипятится, что и решать ничего не придётся... всех под одну плиту, да и делу конец...
Только полковник Сапронов тоже кипятится может и таких навешает оставшимся в живых, что тоска за горло схватит и стыдно станет, что ты живой, а они... но ведь и ты мог там оказаться... приказ и... знали, что летать за эту горушку не надо... стреляют с того склона... хорошо стреляют... приказ... кто отдал, зачем? Приказы не обсуждают... дрянь всякая в башку лезет... война - не война... на разбой похоже... и конца нет, и ждёшь, что завтра тебе последний приказ будет... страшно и обидно...
А ещё страшнее утро, когда Ванюшка утонул. Все пацаны бесились, бесились у мостков, ныряли, потом хватились - а его нету... никто и не заметил... озеро большое, глубина да и с илом на дне толстенным... как случилось... искать бросились, водолаза привезли... что в нём толку, в водолазе? Он же спасти уже не может! Он только, чтоб предъявить потерю... а мать откачивали три дня. Думали, что и она за ним пойдёт. Зачем жить, когда такое...
Ну, разное в голову лезет и не попусту. Без причины ничего не случается... ничего... точило изнутри что-то...
Тамара тонконогая мимо порхнула, а он увидел и... расплёл ей косу всё же...
Ох, как она на него смотрела с удивлением сперва. Всё время. Что ни скажет, а ей удивительно! Будто не вяжется с ним. Себя-то со стороны не видишь. Может, и правда не вяжется. Вид у него простоватый, нос картошкой, форма, общага - ну, не высокий класс... и вдруг дотрагивается до неё строчкой "О, если б знал, что так бывает, когда пускался на дебют..." А он ощущал её, как свою строку, будто это в нём родилось, потому и убедительно получалось, как улыбки у двойников, жесты... он эту строчку изнутри вынул, а не вычитал. Увидел девушку и замер, и внутри всё замерло... а чем больше дней проходило, тем непонятнее становилось, что это с ним? Какая радость, или болезнь накатили, или наказание, или вовсе конец ему? Последнее видение и... нет его, Фёдора больше! Растворился он, или вознёсся, улетел...
А она смотрит и смотрит - одни глаза! Куда взгляд ни отводи, да хоть чтобы полюбоваться - грудь какая сквозь платье с вырезом! А ножки! Где что - одни глаза, и в них всё... ну, проще сказать: вся жизнь. Можно и не спрашивать ничего, и не настаивать... они тоже, как приказ: предписано и т.д. Он же человек военный! Военый в мирное время ещё хуже, чем в военное! Когда страна воююет, всем одинаково... тоже, конечно, не совсем... а в мирное-то и подавно... да какое оно мирное! Всега воюют! Всегда! То в Мозамбик, то Вьетнаму помогать... "От Герм`ана до Афгана"...
Зачем ему погоны, зачем летать? Так вышло. Это же у всех по-разному, но у всех одинаково, только нельзя разочарованному в небо лезть... тут такая пьеса получается, что и минёры позавидуют...
И мать её против, и отец глухо молчит, не возражает матери...
Томочка.. наша Томочка с английским, французским и арабским... ох, дальновидные тогда люди жили... или Нострадамуса начитались... или сценарий такой зловещий для планеты сами разработали...
Томочка его нерешительность сама одолела. В тихом омуте, в тихом омуте, в тихом омуте... ничего они ещё не сказали друг другу, не успели. Только просветила она насквозь его глазами своими, увезла на дачу к подруге и взяла себе. Так взяла, что с тех пор он совсем на женщин перестал смотреть. А у неё и мысли ревновать не было.
И всё как-то глаже в жизни его пошло... как у всех, проще сказать...
Да. Мама умерла. У всех это случается. Только обида до сих пор не прошла, ни на иоту не уменьшилась...
Девчонки народились! Счастье какое!...
И почему теперь надо вспоминать, какой самый страшный день в жизни был? Если бы приказ чей-то! Или необходимость какая-то... необходимость? Наверное, необходимость есть, потому что не может он не думать... и заставить себя не думать не может...
Жизнь пролетела, сколько той жизни осталось - это всё слова пустые! Жизнь до последнего дня - жизнь, до последней минуты, секунды - вот и всё!
Когда-то они от дождя под мост бежали и цловались там до умопомрачения, а не до окончания дождя! Лучше бы он подольше лил! В ливень тут нет никого! Вода клокочет, в реку рвётся, кругом громыхает, ухает, плюхает, а им хорошо! В самый раз - им с Томочкой деться некуда!
А теперь дождь стал осадками! Смотри в окно: вот побрызгал слегка. Проливной пошёл. Улицу затопило, ехать плохо...
Всё поменялось. А страшный день - таким и остался. С ним никогда ничего не случится, пока жизнь тянется... то есть и сам он, один день всю жизнь тянется...
Так какой же день самый страшный? И зачем человеку это? Где искать его?
А где вся жизнь - где Томочка!.. Все начала и концы, все печали и радости...
--
Тамара, Тамара, - шепчет он без звука одними губами в спину ей спящей. Будто сам с собой говорит, - Томочка, помру я, видно, скоро... - и вдруг она спохватывается и переворачивается на другой бок лицом к нему... глазищи! Лицо со сна припухлое, как у младенца сладкое... щеку отлежала... а глаза сами по себе, и тревога в них омутовая...
--
Ты чего не спишь... - а откуда он знает, чего не спит... вот глаза у неё огромные, может, там ответ - в них читать если, на всю жизнь хватит... в них просто окунаться надо, нырять и тонуть, захлебнуться от сладости, - Федь, скажи, ты чего шептал? - он долго не решается и молчит. Тогда она прилепляется к нему всем телом и дышит губами в губы, - А ну, скажи, скажи...
--
Помру я скоро, видно... - она с ужасом смотрит на него
--
Чего вдруг, Федя? Ты, знаешь что: успокойся...
--
Борька мне сниться стал часто...
--
Какой ещё Борька, Федя? - он видит, что она и вправду не понимает... но не в силах остановиться
--
Которого не пустили мы...
--
Куда не пустили, что ты...
--
Который не народился у нас с тобой... помнишь?...
--
Ты что Федя? Ты зачем так? - и залило водой тёмной глаза её... - Полно, Федя, больно...
--
А ты забыла... - он вздыхает... вспоминает, как сидят они в лесу на лапнике, протянув ноги к костру, и жмурятся от яркого прохладного дня. Резиновые сапоги стоят в сторонке. Носки натянуты на воткнутые в землю веточки и сохнут отдыхают. Ноги отходят, лица горят от пламени, и приходится откидываться назад, опираясь на прямые отставленные руки...
--
Федь, а Федь, я что тебе сказать хотела... - она смотрит на него, потом отводит взгляд, - Я, ну в общем... я, кажется, того... опять... - он вдруг напрягается весь внутри, кровь ударяет в голову, и слова сами вырываются без обсуждения и спроса...
--
Ну, куда уж Тома, двух что-ли мало... а если со мной случится что? С вами-то, с вами... что будет... Боже...- его всю жизнь эта тревога гложет - ни на миг не отпускает. В горести - понятно, а ему и в радости от неё покоя нет, даже ещё больше саднит, когда глядит на них счастливых... Ничего не сказал тогда он больше. И она промолчала... а потом грустная все дни ходила и вдруг исчезла из дома... время ей с работы вернуться - а нету... его словно толкнуло что-то... помчался на машине, знал куда она податься может, уверен был: в "свой" девятый, где двоих родила...
Дело к вечеру... выписка идёт... все женщины в окружении родных радостные по ступенькам от парадной осторожно спускаются с кульками из одеял, перетянутых лентами... женщина пожилая в стороне стоит, на окно смотрит и слёзы зажатым в кулаке платком подпирает к носу... наверное тут, как он, по такому же поводу... и бегает он взглядом по окнам, бегает.... нет нигде его Томочки... он на другую сторону скорей, и опять по окнам... нет. Нет никого... и вдруг он почувствовал, что поздно... что ничего не остановишь. Сел на траву и заплакал. Первый раз в жизни, может. Тихо и тоскливо, заскулил будто. Поднял голову и уставился в небо серое поверх крыши... Ничего, ничего не исправишь. Это он убил человека...
И каждый день теперь, как шажок в петле, а второй конец удавки защемила жизнь и не отпускает... и не отпустит... и прощенья не даст никто... потому что это он, сам он... сделал... и никто больше...