Аннотация: Рассказ о любви двух людей разного вероисповедания и чем это закончилось.
Михаил Садовский
СНЕГ НА ДОРОГЕ
Снег на дороге. Сырой, впитывающий следы. Серый влажный день. Осень средней полосы. Горчит дымок, легший на прелый запах листьев... И только внешние приметы могут неспешно обозначить состояние души... каждый оглядывается, непонятно почему, на строчку шагов позади себя и думает о прошлом, о прожитом. Каждый ищет возможность осознать себя... Взглянуть другими - другими, но не чужими - глазами на то, что с ним стало и что он есть...
У одиночества есть замечательное преимущество: никто не сбивает тебя с мысли. Можно днями, а то и ночами думать о своём, вести с собой диалоги, и не надо перевоплощаться, делать какие-то усилия для этого, переворачивать клетчатую доску, чтобы лучше усвоить позицию, как в партии в шахматы с самим собой... Со временем немые, никому не видимые сцены замещают реальный спектакль... тогда становится легко и не страшно. Отступает суета, скукоживается мысль "что скажут или подумают другие", будто надёжная оболочка охватывает и охраняет от внешних мелочных раздражителей... и вдруг обнаруживаются неведомые самому в прежние годы, созерцательность, степенность, и совершенно пропадает страх не успеть, не смочь, не соответствовать...
Всё это замечает уже взгляд нового... того, кто проложил цепочку следов, оглянулся и вдохнул свежего прохладного воздуха...
А спор начался давно, ещё до женитьбы, где-то у старой церковной ограды, к которой они прижимались в углу близь столба и в темноте сливались с ним в сером сумраке дня. Галки стыдили громкими криками, срываясь с разбитой колокольни, трамвай скрежетал рельсами на крутом повороте к берегу реки и кладбищу на высоком берегу. От поцелуев становилось жарко, и голова кружилась... и счастья не надо было ждать, звать его, или мечтать о нем - оно было внутри, в них двоих, слившихся в одно...
- Скоро прогонят отсюда, - шептала она, пыхая на прядь волос, чтобы сдвинуть её в сторону
--
Чегой - то? - он чуть откинул голову, пытаясь посмотреть ей в глаза
--
Церковью то епархии отдали! Не слышал разве?
--
Не-а! - он опять потянулся к её губам
--
Погоди! - чуть отстранилась она, - Вот отреставрируют, пойдём к батюшке и повенчаемся!..
--
А я не крещённый, - усмехнулся он
--
И я тоже! - хихикнула она, - А мы сразу окрестимся и обвенчаемся
--
Ты что, серьёзно? - теперь он держал её за руки повыше локтей и прямо смотрел в глаза.
--
А то! - она тряхнула головой и тихо засмеялась, - В ЗАГСе ждать долго! А мне невмоготу уж... зима скоро... куда денемся?
--
А церковь твою вот прямо в один день отремонтируют! Ага...
--
Нашу! - поправила она, - Потом детишек тут крестить будем...
--
Не будем, - возразил он
--
Это почему?
--
И венчаться не будем...
--
Вот те и раз! Ты что меня не любишь, что-ли?
--
А с чего бы это вдруг? Ты без Бога свои двадцать прожила, а я и того больше...
--
Вот и станем с Богом жить... - возразила она
--
Ага... у еврев и Бог другой, и креститься не положено...
--
Ой, ой... тоже мне... Во-первых, Бог на всех один. А во-вторых...ну, какой ты еврей? Читать-писать не умеешь, петь тоже, праздников не знаешь... всё нашими пользуешься! И куличи ешь, и яйца крашеные... Значит, русский...
--
А ты ко мне в паспорт загляни и не станешь спорить. Показать?
--
Не надо...
--
Или пойди в институт поступи снова с моей фамилией и анкетой, хочешь?
--
Не хочу!
--
А чего хочешь?
--
Замуж за тебя! Ууууу!... - она помедлила, повернулась чуть, чтобы пропустить свет, падающий сзади из-за ограды на его лицо, и спросила: - Может, ты раздумал?
--
Почему? - ответил он вопросом на вопрос...
--
Не знаю... может, не хочешь с крещёной жить?
--
А ты не крещёная, - замкнул он круг.
--
Вот увидишь: покрещусь! Вот увидишь! - и снова набросилась на него, потом отринула и тихо засмеялась: - А подари мне крестик! Только золотоо -ой! - игриво почти пропела она...
Через две недели в день рождения он "нарочно" подарил ей крестик - золотой, купленный во вновь открытой церковной лавке. Она положила его в палехскую шкатулку, в которой хранила клеёнчатую бирочку из роддома, затвердевшую от времени и свернувшуюся в трубочку. Через два месяца, прямо перед Новым Годом они расписались в ЗАГСе. Одни. Родители и те, и другие в знак протеста с ними идти отказались - им не нравился выбор детей. Поселились они временно у товарища на Таганке. Через год, когда уже вызвали Скорую везти её в роддом, она успела надеть крестик. Он, конечно, заметил, но не время было для разговоров. Роды оказались тяжёлые... еле её с того света вытянули... врачи сами сказали, что "просто чудо"... может, Батюшка, что каждодневно обходил палаты, хорошо молился...
Первое время дома они часто вместе молча стояли над колыбелькой, любуясь своим произведением, и, не сговариваясь, думали об одном: "А ведь её могло не быть..." Она про себя добавляла: "Спасибо, Господи!" Он замирал от ужаса: "Я мог потерять их обоих..."
--
В воскресенье у Алёнки крестины! - объявила она однажды.
--
Ты это сама решила? - спросил он, сидя напротив и глядя на неё.
--
Я же тебе ещё давно обещала, что так будет, ты помнишь?
--
Не будет. - отрезал он, - Помню. Но не будет...
--
Тогда мы с дочкой уйдём. - твёрдо объявила она. Он смотрел на неё пристально и понимал, что это правда, что она сделает, как говорит... и ещё понимал, что никогда в жизни не сумеет ни на кого смотреть, как сейчас на неё, замирая от радости и восхищаясь всем, даже её голосом, словами, интонациями, обещающими ему страшное наказание и невозместимую потерю...
Переломить же себя у него не было силы. Он уже готов был на всё, но что-то не пускало пойти наперекор этой воле бессловесной, неопределённой и неподвластной. Интуитивно он представлял, что отступи сейчас - навлечёт этим отступничеством беды не только на себя, но и на двух любимых и самых дорогих на свете существ...
Какая-то древняя тайна обязывала его поступать именно так: не уступать. Мистическая сущность чего-то, живущего в нём, диктовала непререкаемо и независимо. Всякие доводы и схоластические споры, возникавшие в нём, увядали, исчезали бесследно, и уже через несколько минут невозможно было их вспомнить и восстановить.
Он шёл по дороге за поводырём, которого хотел бы прогнать, чтобы свернуть с неё, но у него ничего не получалось. Не было ни выхода, ни конца этому. Он изнемогал и ожидал с волнением неизбежной и неподвластной ему развязки...
Спал он теперь отдельно на раскладушке на кухне. Ночью ему приснился заброшенный чердак деревенского дома. В дальнем углу у слухового окна, засиженного мухами, стояла глубокая детская коляска из тёмно-коричневого дермантина с рыжей от ржавчины никелированной ручкой и на трёх колёсах. Четвёртое с поломанными торчащими спицами валялось рядом. Он заглянул внутрь этого экипажа. Там лежало нечто завёрнутое в побитый молью желтоватый вигоневый платок с бледными зелёными и розовыми цветами по обрезу. Он бережно отвернул его края и увидел раскрытую книгу. Непонятными буквами на незнакомом языке две страницы разворота были испещрены стихами, судя по тому, что слова и строки располагались столбиком. Он с недоумением смотрел на находку и не мог сообразить, что бы это значило, тем более, что не знал, о чём речь в написанном. Он с двух сторон бережно, захватил и поднял, не закрывая, толстый, тяжёлый том, и, по мере того, как распрямлялся, закорючки и значки преобразовывались, приобретали смысл и складывались в привычные и понятные слова...
Он проснулся и пытался сообразить в темноте, что с ним и куда делась книга. Совершенно инстинктивно зажёг "грибок" на стуле возле кровати, схватил лист бумаги и, не глядя, полуприщурясь от разъедающего света, начал писать, не задумываясь, что и зачем, словно под чью-то диктовку и по чьей-то воле.
Утром он с трудом восстановил, что произошло ночью - что было на самом деле, а что привиделось или пригрезилось. Лежащее на столе стихотворение помогло ему.
Еврей крещёный - раб, ложь - благодать,
я выкрестам не верю, тем не менее,
найти в трудах их крестное знамение
пытаюсь, чтобы тайну разгадать.
И Бог им не поверил - никому!
Он не послал им милости земные,
всё бестии - напасти продувные,
и в суете падение во тьму!
Быть может, мстил за тот неверный шаг,
но месть греховна, не к лицу всесильным,
а всё же веет холодом могильным
всегда вероотступничества мрак.
Зачем?.. Зачем?.. Бог истинно один.
Что в перемене? - Скрыть следы? Поблажка?...
Для любящих тебя, как это тяжко!
Одумайся, побойся, погоди!..
Не брезгует ли жертвою такой,
с небес взирая, тот, кому молился?
Не оттого ль несчастий дождь пролился
над хитрою твоею головой?..
Сейчас эти строки единственного написанного им за всю жизнь стихотворения снова неожиданно пришли к нему, словно подтверждая, что принадлежат другому, всесильному, а потому и являются, когда им покажется необходимым.
Следы остановились. Больше вспоминать не было сил.
И единственное, о чём он мечтал: снова дотронуться до тельца маленького существа, которое возникло оттого, что ты этого очень хотел, очень ждал и уверен - что без этого счастья не бывает...