Аннотация: ТАкая игра у него была: трещина на потолке - это линия его жизни - предсказывающая или рассказывающая
Михаил Садовский
ТРЕЩИНА НАДЕЖДЫ
Господи! Как избавиться от этого чёрного едва различимого угла, образованного сходящимися серыми плоскостями стен и потолка... от этой паутинной трещинки на нём? Она была так тонка и прихотлива, что зачастую терялась, пряталась от взгляда сама в себя, сливаясь с ровной плоскостью в тусклом боковом свете, падавшем из окна в лазарете... попытка проследить все её изгибы, извивы, коленца, переломы, зигзаги, развилки, ответвления, расщепления всегда заканчивалась одним и тем же: глаз уставал выуживать из полумрака всё это, и трещинка расплывалась, сливалась, терялась и исчезала... А ведь по непонятному соглашению с самим собой, это была жестокая ежедневная игра: трещинка - это дорога на волю, все её извивы и прихоливости - дни... и в тот самый миг, когда не удастся найти нового изгиба, угла, ответвления - станет ясно, что дороги больше нет. Что тупик. Что жизнь кончена, потому что не осталось дней, на что надеяться, нет больше никакой надежды... она тянулась, тянулась, пыталась вывести на волю и... зашла в тупик и кончилась... изошла... истекла, как истекает смутный свет в этом окошке каждый день, и в отличие от него, более не появится утром.
Можно было, конечно, прибегнуть к уловке. Ну, например, сравнивать, как было там и как здесь... там тоже была трещина, надежда, и она, когда уже почти кончалась, всё же выдержала, вывела и... куда она вывела? Из огня да в полымя она вывела... переправила с одной дороги к смерти на другую, из немецкого ненавистного и безысходного лагеря в "свой" ещё более ненавистный и совершенно безысходный, потому что просто идти из него некуда! Некуда! Родина это сказала ясно и ... ну, что-ли, честно... "Ты был там и этим сам себе подписал приговор!" Это просто понять и запомнить. Принять невозможно, а понять - очень просто. А на ненависть уже нет сил... да и кого ненавидеть? Выходило столько много надо ненавидеть, что это само по себе сводило с ума и заставляло переключиться на что-либо другое, но не думать больше. Только покориться и читать трещинку... один раз получилось. Случилось чудо: страшная бомбёжка, и... как удлинилась трещинка! Сначала это испугало: на такое долгое ожидание уже не было сил! Но, когда во время следующей бомбёжки рухнуло вообще всё вокруг, и от страшных разрывов треснула сама земля, стало ясно, что скоро всё кончится! И это "скоро" быстро наступило. Неожиданно! Быстро! Сказочно!... и так же быстро закончилось, когда их повернули на сто восемьдесят градусов и отправили на Восток, на Родину.
Теперь эта трещинка на потолке... может быть, не все играют в эту игру? Наверное, не все. Это же чистое сумасшествие. Да и можно ли быть не сумасшедшим пройдя все изгибы трещин такой жизни?
Совсем недавно сделали ремонт, и вдруг появилась эта трещина. Правда, она шла не по плоскости потолка, а извивалась в стыке его со стеной, но тянулась долго от окна к двери. Именно к двери, а не наоборот. Она тянулась к двери, и в этом был свой символ: значит, был выход! Бог троицу любит! Две трещины вывели меня! Значит, и третью Господь не зря послал... а то зачем же она вот так вдруг возникла? Значит не кончен разговор, и не все он прошёл дороги, и не все боли ещё пришлись на его долю.
Свет здесь был ярким, рефлексным и переменчивым, а когда включали электричество, становилось ясно, что мастера работали плохо и материал плохой, потому что вдоль трещинки отколупывались всё новые и новые чешуйки и повисали на каких-то невидимых тончайших волокнах, и тени от них вырисовывались на плоскости стены. Они появлялись, и появлялись, и появлялись - ясно, что трещина жила! А такого ещё никогда не было! Это уж, конечно, надежда! Что ж, неужели у всех миллионов, с кем случилось всё то, что и с ним, всё так же... и так же, как полосатой толпой они брели по чужой земле, а потом в вагонах для скота туда и на третьих полках общих вагонов обратно! Лишь бы скорей, хоть на третьей, на багажной, безбилетной, за червонец проводнику, но скорей... что ж у всех своих такие трещины? А то как же! А то как же!!! Так вот почему и вся жизнь такая: вся в трещинах и лабиринтах, вся в недо..., в недо... мочи, в недо...троге, в недо...вере... Вся жизнь в трещинах. И невинных туда втянули. Каких невинных? Каких невинных? А они сами чем виноваты были? А? Чем?... Вся жизнь в трещинах, или вся жизнь трещина, и вся жизнь надежда? Надежда в расщелине!
Один раз спасла смерть - ведь бомба могла запросто и на крышу барака рухнуть! И второй раз спасла смерть - один вождь-тиран умер, и все смертные спаслись... кто мог ещё видеть трещинку... а третий раз? Третий? Может быть, третий раз его? И смерть спасёт от боли и... Один раз в лазарете спасали и подкармливали, где в пыль ушла окончившаяся мука, и второй раз уже по-накатанному, в лазарете, где первым делом стал разглядывать потолок и сразу нашёл, что нужно, и улыбнулся... "Будет жить, раз ещё улыбаться может," - это так в ушах застряло! Навсегда! Ведь и там трещинка кончалась, а он отлежаться не успел ещё... ему бы ещё недельку! До середины марта бы или чуть больше, когда мороз спадает... а то не сдюжить! А трещинка кончилась. Всё. Не было ни одного сантиметра - хоть, хоть... ну, не было! Уж с его-то опытом и не найти! Значит - всё. И слава Богу!.. А ты не поминай его всуе!
Вдруг, как бомбёжка: - Умер!.. Вывела, вывела, значит... трещинка...
А теперь? Может, Господь не посчитал ему год за два на фашистких нарах и норильских тоже? Может, решил он, что раз так долго тянется его трещина, так и быть тому, и не по жизни считать его годы, а по календарю?! А тогда выходило не так уж много! Вот и послал он ему ещё одну дорогу - третью и последнюю, потому что любит Всевышний всё проверять по три раза... а он поднаторел в такой заботе. По-старому, если сказать, колонновожатый он, по трещинам своим топограф. Чего ж своим-то? Не своим - общим. А что конновожатый - верно. И какая ж у него другая профессия может быть? Да, никакая! В семнадцать плен, да в двдцать два опять нары, да на два умножить - и очень солидно выходило: под восемьдесят! А то что ж оно такое: пятьдесят четыре?
Пока отдышался, пока огляделся, а теперь и серебряную свадьбу не справить даже? Вот и выходит, что Господь ему третью попытку, как в прыжках в длину: авось перескочит яму да на твёрдый берег станет!
Ну, тут дорога длинная, и капризов у этой трещины на новый век хватит! Да, ты ж гляди, как из форточки поддувает и колышет чешуйки побелки на берегах трещины! А повороты-то у неё какие! В изгибе словно омуты провалы чёрные! Зарисовать бы хоть из памяти, что на каждой остановке этих трещин было! Только разве вспомнишь... всё в одном мышином цвете, как на раннем утре в январской стуже, когда солнцу полгода вставать не положено... и ни злобы, ни сопротивления... может, это и спасало, что не тратили силы зря... ну, кто мог... не все же... и теперь бы лежать пластом да не сравнивать.... разглядывать бы свою трещинку и разглядывать... да не выходит так - обида подкралась. Тогда, мол, в безысходности надежда была. Где, в каком закуте души забитой она хранилась? Кто эту трещинку выдумал? Кто подсунул? Почему его спасали? А теперь вот жить да жить, и трещина есть - зацепиться за что... а честно сказать - не выходит! Всё равно, как ни считай, а не сбросишь годы. И у каждого свой счёт, и никто не знает, где верный...
Дрёма всё время вырывала из действительности, и тогда возникала другая трещина, составленная из двух предыдущих и заученная наизусть. И то, что хотелось и надо бы было описать, что жило всё ещё по берегам её и отпечатано было в миллионах памятей, а потому и не давалось при трезвом уме и ярком свете.
В один из таких провалов услышал он вой сирены, громкие команды и тяжёлые удары, которые должны были заставить подняться и тащиться дальше в чёрном строю, упираясь взглядом в затылок и спину впереди идущего, чтобы не упасть на него и не сбить своим падением весь строй, потому что тебе в спину упирался взглядом следом идущий, и больше не было ничего, что могло бы придти на помощь. А сирена всё выла и выла, не умолкая, и не было сил ухватиться за её неиссякаемый ствол и подняться...
Тело, опутанное трубками и проводами существовало. Взгляд скользил по ним и упирался в жужжащие ящики, прозрачные мешки, висящие над головой, внутри которых что-то булькало и капало равномерно в свисающей утолщающейся трубке. Это действие сопровождалось сухими щелчками... зелёные зигзаги по нескольким дорожкам неутомимо бежали на маленьком экране... это показалось на что-то похожим... что, что? Откуда эти резкие пики вверх и прихотливые провалы, разрывы, зубчатые пилы, плоские подошвы с задранными мысками... что, что? Откуда?
О! Это ожившие трещины! Все, что скопились за целую жизнь? Вот ведь умная машина! Она смогла выудить их из его сознания, из его обмякшего опутанного тела! И есть же, наверное, люди, что смогут прочесть и понять всё это! Прочесть и рассказть остальным, наконец, не ведающим ещё сегодня, что каждая пика и маленькая зазубринка на этой зелёной дороге - это день и страдание, час и надежда! Она потому и зелёная, что ей открыта дорога к людям, и ему теперь не надо беспокоиться, что никто не узнает ни об одном его дне! Не надо! Как хорошо. Как покойно и свободно. Господи, наконец, как покойно!
Но глаза вдруг по привычке стали шарить по потолку, словно не доверяли чужому, хоть и точному взгляду, хоть и радовалось сердце великому избавлению от тяготившего столько лет груза! Ведь не для себя же волокла его память такие тяжести столько лет издалека, оттуда, где год за два... и после...
Глаза оббежали все углы, в которых затаилась тревога, все потолочные швы сочленённых балок, все прямые углы сходившихся плоскостей - всё было гладко и стерильно чисто: ни зазубринки, ни бугорка краски, ни намёка на трещинку. Всё блестело, стряхивало оттенки случайных рефлексов и обнажало свою гладкую девственную нетронутую белизну. Он ещё и ещё раз привычным умелым взглядом пробегал по периметру бдительной палаты, и взгляд его не мог ни за что зацепиться.