Аннотация: В село вернулся один из всех ушедших на фронт
Михаил Садовский
ТОЛЬКО ТЕМ, КТО ВЕРИТ
Тайна женская постепенно исчезала, по мере того, как юбка становилась короче. Какое счастье было щиколотку увидеть! Писатели старались: какая она тонкая, хрупкая, нежная - столько слов красивых... потом сапоги появились, а юбка вверх поползла до края их голенищ, до коленок, выше, выше... нет предела - уж всё наружу... А вуаль?! Это ж какое чудо было! Будто кончалась метель, исчезала завеса и "её глаза, как два обмана - полувосторг, полуиспуг..." Шляпы, и шляпки исчезли... а волосы по ветру! По ветру времени... И шубы тоже... всяким эрзац заменили... какое удивление, когда Сонечка вошла с мороза, и её раскутали, сняли платок и сбросили шубку... это, может быть, лучшие страницы Льва Николаевича Толстого... и слов немного, а нежности и чистоты столько, что на всю жизнь запоминается и хватает - носишь в памяти, в себе, как эталон незаменимый...
Сейчас что... в интернете совсем разделись и зарабатывают этим - технологию процесса? Пожалуйста - за эсемеску разглашают, со всеми подробностями, движениями и ничего не утаивая, показывают. Бери - чужим наслаждайся! Писатели тоже стараются кто во что горазд, особенно женщины - им же ближе всё это: тайное, родное... И вот мусолят, мусолят одно и то же - стянут одеяла с человеческой пары, умелицы, свет зажгут поярче и уж не подсматривают, как мальчишки прежде в щелку купальни на пляже, а просто-таки, как комментаторы на хоккейном матче, волнуются, переживают обсуждают, кто там какую стратегию выбрал и соответствующую ли замыслу позицию занял... и слова, слова, слова - уж не названия и термины, а так прямиком скользкие, горячие и пошленькие...
Да, и школа. Ну, тут всё на научной основе с объясчнениями учителя, как приступать к Этому и что делать - по пунктам: первое, второе, третье... с рисунками и точными правилами, чтобы детки не переутомились сами над учебниками, и потом чего не так в жизни не сделали. А то они как теоретически всё освоят и оценку получат, сразу к практике приступают. Но тут уж без учителя и по углам и подвалам... и всем работа есть: журналистам вопить и грязь пожиже разводить, милиции - искать и в суд тащить, а там-то уж расстараются: всем сетрам да по серьгам... родители в ужасе, батюшки кричат, что Бога забыли, а чем заместили? Ну, вот этим... этим самым...
А в ту давнюю пору, зимой в начале сорок четвёртого в деревне вдруг мужчина в шинели объявился. Как и каким транспортом добрался он, как от большака шёл, сказать трудно было, потому что метель три дня крутила и всё занесла, так заровняла, что не то что тропинки какой или следа, а самой этой шоссейки, по которой дохлый автобус ползал два раза в день - утром туда и вечером обратно, и то не видно было... а до деревни то от него ещё одиннадцать вёрст пёхом!
Но факт - он щёл в сапогах кирзовых, которые нет-нет да и оскальзывались на глубине по прежней наледи, тогда сидор его за спиной норовил соскочить на сторону, чемоден и вовсе пахал сугроб носом, оставляя неровный глубокий след аккурат вдоль цепочки глубоко проваленных следов...
И тут во всех окошках лица появились: событие это было невиданное уже два с половиной года - как ушли все мужчины годные разом, так и не появлялись больше. Никто не возвращался. Похоронки приходили, и письма от начальства, что пропал без вести... что значит "без вести"? Если есть весть - не пропал... чужих, пришлых в их степной угол не заносило, и новости долетали туго - чаще молчала в углу чёрная тарелка, а газеты были, конечно, только месячной а то и более давности, и шли они в основном на завёртку. Их даже на растопку не пускали - берегли и перечитывали, последние особенно, где новости-то уже порадостнее пропечатаны и надежду каждой строчкой обещали...
Так или иначе, а шёл мужчина, куда или к кому неведомо, потому что сквозь запорошенные и замороженные стёкла не разглядеть его лица никак! Пока надышишь дырочку в кружевах зимних - уже дальше он... и так сосредоточенно, не оглядываясь, чувствуется по всему, что уверенно идёт, хоть и медленно в снегу по колено, и не надо ему ни адреса спрашивать, ни дорогу искать...
Если бы можно было с улицы рассмотреть, кто там к окнам прилип носами, ясно бы стало, что из мужского пола в деревне только: стариков раз-два и... всё, больше не сыскать, ну и мальчишки, конечно, но старшему Ваське Ломовому 12, остальные совсем мелюзга, перед самой войной родившаяся...
Как началась перестрелка глазами с появлением этого в шинели, так и шла безрезультатно, пока вдруг не остановился сержант, чтобы поправить сползшую на локоть с плеча лямку. Но место он не случайно выбрал - шагнул вправо резко к вросшей в снег по окна избе, подошёл к забору и стал ногой расчищать и отгребать снег у калитки полукругом, чтобы открыть её. Но видно это было только двум - трём соседям с противоположной стороны улицы. А в той избе, куда он стремился, никто не стоял у окна и не ждал его...
Так он поработал минут с пять, потянул на себя калитку, дёрнул посильнее, чтобы освободить нижние концы прихваченных штакетин, и развалилась заветная дверка долгожданная, осталась в его руке одна строганина крайняя... "Починим, - думал он, - починим..." Внутренняя сковывающая судорога так сильна была, что ни о чём он больше думать не мог, и несознательно даже рад был такому непонятному бездушию, потому что столько ждал, так тосковал, так представлял себе этот момент, как он открывает дверь в дом, что...
Дверь и открылась в этот его миг недоумения, когда он держал в руке остаток промёрзшей калитки и только повторял "Починим..."
Женское сердце совершенно неисследованная тайна, и что в нём творится, не опишется никогда никакими математическими формулами, не выразится никакими физическими величинами и не изверится никакими эмоциональными определениями. Почему она открыла дверь на улицу из полухолодной избы, зачем, по какой нужде - ответа не существовало. И не ждала она никого, чтоб встречать, и в окно никого не видела, но совершенно бессознательно пошла к двери и открыла её - толкнула резко, чтобы сдвинуть с крыльца ещё не успевший слежаться снег, и отворила настежь. А когда отворила увидела прежде всего глаза, глаза же притягивают необъяснимо и неодолимо, глаза и лицо родное и... стала медленно оседать и клониться вперёд, потому что от неожиданности задохнулась морозным воздухом, казалось, что она хочет нырнуть со ступенек вниз, в снег к его ногам, чтобы поскорее... и он вовремя подхватил её, поднял подмышки перед собой и так внёс в дом... там они стояли, прислонившись друг к другу, скрестив шеи, как лошади и не произнося ни слова...
--
Мамка! - этот голос будто разбудил их, - он шагнул к печи, одёрнул занавеску и протянул руки, но оттуда раздался такой голосистый рёв, что пришлось невольно остановиться, а следом, чтобы скрыть смущение, он охнул и шагнул назад к двери:
--
Вещи, вещи жа, - говорил он на ходу, - на улице бросил...
Мир и лад воцарились в семье Красковых, только Фёдор всё мрачнел и мрачнел с каждой неделей. Заметно это было. И никто не знал и догадаться не мог, в чём дело. А ему всё чаще на ум слова врача приходили. Вызвала она его на прощанье при выписке и сказала прямо:
--
Ранение у тебя тяжёлое Красков, да, слава Богу, починили мы тебя, вытянули, - она посмотрела на него и вдруг спросила, - а дети то есть у вас?
--
Дочка, Варька, - поделился радостно Фёдор
--
Вот и хорошо! Отец вернётся... с отцом девчонка будет, - потом подняла глаза, уставилась на него и сказала, - Вы должны знать это, что с женой у вас первое время ничего не получится. Должна восстановиться функция, но... жить долго будете, а остальное... обещать не могу, а надеяться надо...
Сначала он ходил, как контуженный, да это и была контузия! Кто ж такое выдержит!? Что ж это, значит, будет он лежать бревном с Любкой рядом и... дальше думать он не мог, потому что перехватывало ему горло, летели к чёрту все мечты его и думы думские придуманные, когда скитался он по госпиталям, и единственное, что заставляло его переносить все боли и операции, картинка в глазах, от страдания зажмуренных, как приходит он домой и дожидается ночи, а там...
Это сейчас бы расписали со смаком и подробностями борзые писаки, которым совести на грош, когда за грязь тыщи отваливают... а что писать? Как ни крутись, только слова разные, а дело всё то же - как бог устроил, как природа создала - ничего нового! Ни разу! И вот талдычат, талдычат... А страданье у всех разное, и всегда другое! О нём писать - сердце рвать надо, потому что, если не сострадаешь, а лишь в щёлку подглядываешь, пошлятина собачья на бумаге остаётся, дерьмо, сказть проще, да и то такое - ни на что не годное... ни похвалиться, ни удобрить им.
Поначалу решил Фёдор, что домой ехать резона нет. А податься-то больше некуда - только обратно: на фронт! Ничего он не видел больше в жизни - деревня да фронт - вот и весь жизненный опыт. Хороший опыт, крепкий, мужской. Мужской - для войны, а для деревни, для мирной жизни - теперь нет. Война отняла этот опыт, силу его мужскую... как ему домой возвращаться, с чем? Виноват он что-ли? Ну, раз судьба такая выпала - и нет ему житья дома, значит, надо уж до конца идти, опять за родину постоять... что комиссовали вчистую - это ерунда! Доберётся до своих, не впервой... руки - ноги целы, а уж ротный, коли жив, конечно, не прогонит... кто ж как не он сам, Фёдор Красков его дважды спас... да и хрен с ними, с орденами и медалями, он не за это воевал, а по совести... надо и дальше по совести, а то что ж получится: на фронте не спасовал, а в тылу, дома - предал! Нет. Не бывать такому!... а может, того лучше и погибнуть повезёт...
Но с бедой, говорят, переспать надо... и достал он ненароком письмо залежалое последнее полугодовое Любочкино, догонявшее его следом по эвакогоспиталям да больницам, почитал он его снова, хотя до слова знал, до последней буковки... и так его тоска за горло схватила, что сознанье, видно, потерял он или кричал сильно... а последняя эта ночь была... очнулся, а над ним снова Вера Меленьевна, военврач его... и решает, что не отправить ли его ещё в тыл подальше долечиваться... Вот тут и забрало его - первый раз заплакал. А главное, чувствует, что плачет, и не стыдно вовсе! Только слышит сам, что просит: "Товарищ военврач, Вера Меленьевна, сделайте божескую милость, не отправляйте! Очень прошу вас! - ну, как маленький, говорит, - Я больше не буду! Вот, честное слово! Это я от переживания, от разговора вчерашнего... будто оглушило меня вовсе! Пожалуйста...!"
И в первую ночь так и выдал всё Любочке. Маханул два стакана самогонки мутной для храбрости и решил, как ещё в дороге надумал, что если сразу-то всё не объявит, не решится потом, и только удавиться останется... ну, и рассказал всё. Всё, как есть, что помнил, потому что о беспямятстве, когда лежишь мешок мешком, а тебя с носилок на носилки, со стола операционного на койку, что расскажешь - с чужих слов только, да и то, если есть кому вспомнить...
А она как заплачет... то ни слезинки не проронила, только Федя, да Федюшка, а тут... ну, он и подумал, что всё, что кончена жизнь его семейная, а она причитает и причитает, вцепилась в него, прижалась под одеялом и давай целовать, обцеловывать и всё оно бормочет: "Я люблю тебя... что ж ты обо мне так думаешь-то, я ж тебя люблю... зачем же так обижаешь - не веришь" И опять целует - ни одного места не пропустила, а на шрамах-то так запала, что оторвать невозможно... а он от такого - и думать ничего не может: лежит только и слушает, как дышат они - жена и дочка... и голова чистая - ни мыслишки, ни хмеля, только слушает... а они сопят вразнобой, не шевелятся... пока вся ночь прошла...
Любочка по привычке рано пробудилась, смотрит: лежит он замер, глаза открытые и в потолок уставились, - перепугалась даже:
--
Ты чего, Федя? - а он отстранил её чуть с руки своей и говорит:
--
Я знаешь, что думаю: пусть Варька врачом станет... мы работать будем, а её выучим... тогда уж такие врачи будут, что любую хворь одолеть смогут... чтоб люди, со светлыми мыслями жить могли...
Так и начал жить. Только мрачнел всё больше и больше. Не лечило его время, а терзало. Как ни старался он гнать от себя мысли поганые, а ничего не получалось, и надежда пыткой оборачивалась.
Война совсем на закат пошла. Похоронок не приходило больше, да и хоронить-то больше кого было? На всех бумаги были, кто ушёл. Село небольшое, хоть один, слава богу, вернулся... может, думали, кто без вести, тоже весточку подаст, - ждали. А бабы ненароком всё к Любке приглядывались, как тянула, так и тянет, а чтоб живот подрос - не видать было, год с лишком миновал - пора бы! "Уж я бы, про себя каждая думала, - не оплошала бы! Уж я бы!... что ж голодному сидеть, когда хлеб рядом!" Да и Фёдор странно - не глядит на баб, ни на кого глаз не положил, если ему с женой неладно...
И так они подступали к Любочке, и по-другому, ну, не в лоб, конечно. У них свои уловки да разговоры, и мысли свои, и слова для них... Короче сказать, и зависть на них навалилась и злось какая-то чужая тоже... да и то, чего война в дом ни притащит, какой заразой да хворью не оделит...
Однажды, когда была Зинка в сильном подпитии, зазвала она Любочку, проходившую мимо. Не хотела Любочка, но уж больно яро старалась Зинка, и руками махала и кричала сильно. Никогда не пила Любочка, а тут, чтоб отвязаться присела на минутку, да и расслабилась. Ну, и пошли бабьи толки, что да как, да почему... и вывалила Зинка, что завидуют ей все сильно и, уж если б к ней мужик вернулся, так бы она расстаралась, что с первой ночи понесла бы, да не одного а двоих сразу, что секрет знает один, от бабки своей ещё, царство ей небесное со святыми упокой! И до того довралась, что, говорит, мол, одолжи мне мужика свово - и будет тебе наглядное доказательство, а ежели убедишься, тогда и тебе секрет открою... а то, мол, проверить боле не на ком! Ваське тринадцать перевалило, конечно, но для такой работы тяжёлой он никак ещё не годится, а ждать уже нету мочи никакой, да особо, когда такой мужик видный рядом...
Дура, конечно, Зинка, что скажешь! А смутила она разговором своим Любочку... не то, чтобы сомнение она заронила в душу, что, может, правда, плохо она старается, и любую хворь желанием одолеть можно, нет... но на чистой скатерти всегда пятно видно... и мозолит оно глаза и нервы топорщит... а её пятно только ей видно было по началу, да теперь, оказывается, вона как обернулось - язык у Зинки ниже колена... и пойдёт она трепать по все дорожкам... да и это бы пережить можно, но самой себя от своей беды не отодвинуть: "А вдруг, права она!?" Ой, Зинка! Знала на какую кнопочку нажимать надо... где всего больней будет... И если бы не Варька... кто знает, как бы их жизнь обернулась...
Тогда ещё не было пробирок, из которых детей достают, и знахаркам окрестным так власть нагадила, что боялись они рот открыть и траву сушить - как бы не донёс опять кто... Жизнь, конечно, выправилась, и время верно лечит, возможно... кому, как повезёт... только не возвращается оно! Время это! И пока соберётся вылечить...
Так никто и не узнает секрета их, потому что нет таких слов, чтобы выразить муку их совместную, и нет таких лекарств, которые её лечат...
Ну, правду сказать, - мука это непереносимая быть рядом с любимой и... не быть...
В новомодной-то писанине женской, конечно, бы грязи для сюжета подбавили... просто это делается на бумаге, даже сноровисто... но это у нынешних писак, что дерьмом своим мир мажут и на деньги жизнь ценят... а чего у них отыскать ещё... души всё равно не обнаружишь...
А если по-правде то... никого война целым - неридимым не отпустила, никого. У кого руки-ноги на месте, всё равно... душа побитая, в ранах и ссадинах. И трудно она врастает в мирную жизнь, а иногда, так и не удаётся ей. И снятся по ночам людям бои смертные, и закаты чёрные, и страх поднимает их с постели и бросает в атаку или на амбразуру грудью...
Только, если любовь настоящая - она всегда сверкнёт, всегда чудо явит...
Только тем, кто верит в это.
И никто никогда не узнает, чего стоит людям их умение и возможность оставаться самими собой... самое трудное, самое простое и самое необходимое.