Темно. Ветрено. И не спится... тени бегут по полю занавески, как лёгкие облака на небе - профили, профили, профили. Вглядеться не успеваешь, а уже размыто, и новый наплывает бесшумно и скользит быстро. Исчезает, и новый на его месте. Что это? Наваждение? Память или ветки на ветру за окном. Веки смежаются, а тени всё скользят, тянут в полудрёму. Эти предрассветные часы всегда, как заветные коробочки: что в них - поди угадай? Дыхание затаишь и тянешь, тянешь вбок из картонного тонельчика за тесёмку, а с другой строны пальчиком подталкиваешь потихоньку, и вглядываешься, вглядываешься...ну!..
Что ж обо мне никто не вспомнил: ни мужья дорогие, ни подруги верные, ни дети... дети - особ статья, я сама им всегда оправдание находила, и когда маленькие шалили, и когда большие куролесили, и когда взрослые откололись. А чего их оправдывать? У каждого своя жизнь. Сама-то много кого приветила? Марья Степановна, сколько с тобой возилась - и что? А клялась себе, помнишь: на бумажке клятву написала и носила с собой везде. А уж не она бы, может, и жизнь вся по-другому пошла. Да куда пошла бы? Вовсе отдали б в школу для дефективных, а там-то уж точно дураком станешь. Ходила бы юродивой в косынке подвязанной, как Сонька - дурочка. Так у той-то семья была, её чисто содержали, много лет... А Маня-то, Марь Степановна, сколько со мной возилась. Господи, она сама совсем девчонкой была, может, лет на десять и старше всего! Я ж тогда не понимала. Ей бы на свиданку куда, а она всё одна, одна, и со мной, как со своей, возилась - и в классе, и домой брала, и подкармливала... И я потом уж точно такой стать хотела. А чего она так жила - в толк не возьму и тогда не понимала. Может, у неё, как у меня, страх внутри жил. Каждый чего-нибудь боится. Я ошибки боялась - молчала, а она, может, взглядов чужих или рук нахальных. Много я о ней потом вспоминала?! Что умерла она, года через два только узнала. Случайно. И что от неё осталось? Ничего. Вот я осталась. Клятва моя пустая "никогда не забуду и буду верно хранить дружбу..." и была ведь совсем рядом, часа три езды. А кто её одинокую в последний путь проводил? Да как жила она? Разве я знала? Навестить времени не выбрала - всё завтра, да завтра. Дела, да дела. Какие дела! Клятву детскую самую чистую сохранила... только на бумажке...
Вот и мне так будет. Только, небось, клятву не писал никто и в душе не клялся. Разве что когда женихались. Игорь молчал больше... да руками шарил... он и ушёл скоро... Ушёл! Полгода вместе кувыркались насытиться не могли, а потом год разводились расстаться не получалось. На прощанье, правда, тоже обещали друзьями остаться... какими друзьями! Без ненависти ушли - и то ладно. Николай... что Николай? Сделал своё дело и тоже смылся, а я с двумя осталась... даже не вспомню теперь: любила - не любила, или так, от тоски за него спряталась... ну, такая всё это обычная история... Звонили потом друг другу, без злобы расставались. А я всё верила, что моё - впереди! Обязательно впереди и обязательно будет.
Господи, сплю что-ли? Серо, серо ещё. Не буду вставать. Не буду. Электричку ещё хорошо слышно, значит, совсем рано. Отчего её днём не слыхать почти? Что, при свете звук летит медленнее что-ли? Или другие звуки его по дороге сбивают? А под утро по росе, по снежку ли скользить ему легче... Всю жизнь меня дурацкие вопросы мучают...
Или плывут, плывут, окружают, обволакивают и утаскивают в глубину свою...
Вот стоят тени с табличками, будто встречающие в аэропорту. Лиц у них нет, и силуэты размыты, плывут, в ряд выстраиваются, как хоккеисты после матча, и я таблички-то эти вижу, только не пойму, зачем они здесь? Может, и я кого-то встречаю? Или они за мной пришли? А я не готова... не готова ещё. Что, мне срок вышел? Как же я этого в толкотне не заметила? После школы учиться уехала. Маня меня вытянула, научила не бояться говорить, что думаю... я и поступила сразу. А там пошло, поехало... этот однорукий с культей всегда с кафедры вещал - и на лекции и на семинаре. Он будто главный коммунист на свете был! В раж входил сразу, как начинал: стукнет огрызком руки своей по фанерной кафедре, а вторую руку вверх вперёд выкинет, будто "хальт", и пошёл, пошёл - не слова, а лозунги. Он только лозунгами говорил. А мне его удары точно по голове били, и опять зажалась я, слова сказать - не получается, и улыбка такая виноватая вылезать начинает, а он заводится, это ж выходит я над ним насмехаюсь... и пошло, пошло... Николай Палыч... как его забыть... Николай Палыч... он всё за коммунизм свой ратовал, ох... он у него свой был, его личный, особенный, потому, если б не он, и не кисть его, героически брошенная в пасть врага на поле боя, точно бы на земле фашизм победил, а он своей рукой заткнул ему глотку и победил его, и всех спас. Всех! Поголовно, и меня, дуру неблагодарную... как же мне забыть его... а что Иван Романыч оберёг меня тогда, забыла? Не забыла. Нет. Нет, не забыла... он за меня поручился... из института не выгнали! Я тогда такая счастливая была... и правда, имена всех этих, которые в зале по стенам висели, выучила... всех! И сдавать пошла, как зачёт. Ох, какой он счастливый был, этот инвалид однорукий! Всё, как Иван Романыч предсказал. Попенял мне этот коммунист хренов: "Вишь, Сердюкова, значит, можешь ты! Осознала! Они ж родные наши - руководители партии и рабочего класса! Вглядись, вглядись, какие лица - начальство знать надо! Молодец! Теперь я тебе верю!"
Что ж я его так помню, будто вчера всё было, а сколько лет потом от этого просыпалась, сама не знаю почему, и в пот меня кидало. Уж и позже, когда портреты их выкинули давно, а фамилии-то кто помнил? Да никто, кроме этого! А меня опять в страх кидало, да так, что слово сказать не могла. А Ивана Романыча, избавителя моего, часто ли вспоминала - куда там... Ну, и кто обо мне такой вспомнит?! Подруг не найти. Их и так-то всего ничего было. Все по норам... Ну, что остаётся? Тени эти, что теснят меня? А мне что делать? Как уважить - ублажить их! И меня помнить? А что им с того... тени, они и есть тени. Окружат, окутают, затянут, уйдут, и я с ними. Даже не пикну...
Светает вроде... лучше б глаза не открывала. Приклеены мы к памяти, как на доске почёта... ноябрь кончается... приедут в день рождения, если помнят, заберут меня в город - не зимовать же тут... самой не управиться... банок сколько накрутила... про банки не забудут... и то ладно... а то теперь при демократах-то болтать можно, а есть опять нечего... ну, портретов всё же меньше стало...
А куда, куда они двинулись... и меня тащат - так и знала!
--
Куда, куда вы скажите?
--
Да не упирайся ты! Не мельтешись! Иди...
--
Ну, куда опять тащут! Я сдала все портреты!
--
Сдала и ладно! Чего теперь тебе бояться? На сортировку - понятно?
--
Какую ещё сортировку? Я итак на пенсии, задержалась вот по осени, заждалась своих тут...
--
Вот и хорошо, что на пенсии - в самый раз, выходит... места распределяют: кого в ад, кого в рай...
--
Значит, умерла я?
--
Да какая разница! Главное, место получить надо, чтоб без обиды и без хлопот...
--
А это больно?
--
Да что ты! После всего, что ты вытерпела - ерунда! Только очень важно... сама понимаешь: ну, как без места... прописка там, льготы всякие... ты ветеран труда?
--
Да!
--
Ну, вот... хорошо.
--
На огне делят?... На адовом?...
--
Послушай! Чему вас там учат?! Господь - Спаситель! Разве ж он пытать может!?
--
А как?
--
Сама гляди! Вон там в щёлку... видишь?
--
Вижу!
--
Что видишь?
--
Чан большой на огне кипит...
--
Вот... с ложкой подошёл к нему один?
--
Да! Вижу!
--
И что?
--
Зачерпнул ложкой, а ко рту поднести не может... крутит, крутит её... перехватить хочет покороче, да видно, где короче - ручка горячая... теперь за самый дальний конец её держит, а тогда мимо рта выходит... бросил, бросил ложку!..
--
Не кричи! Чего кричать, этот в ад пойдёт..
--
В ад?
--
А как же - конечно! Гляди дальше!
--
Другой подошёл, поднял ложку и зачерпнул из чана!
--
А этот что?
--
Назад обернулся и другого кормит! Да как ловко!
--
Ну, вот, теперь сообрази сама: ...
--
Этого в рай определят, видать...
А ты сообразительная... не оплошай только, когда сама там будешь... а то теряются многие... не хотят по подсказке жить, хитрят, ловчат, пыжатся... как привыкли на земле - так и лепят... а это ж совсем другое дело. Не забудь, ладно!?
--
Да, уж... ясно не забуду... а куда ж вы? Что меня одну бросили! Боюсь я!
--
Не бойся. Страшней не будет. Светает - видишь? Темно. Ветрено. Сердце колотится, как лист железа на крыше. И тени бегут по сереющей занавеске... наверное, последние, что ещё уйти не успели.