Аннотация: Старшеклассник просить оставить его на второй год, чтобы быть всё время ближе к девочке, которую он любит
Михаил Садовский
ХОЧУ НА ВТОРОЙ ГОД
Что ни делается - всё к лучшему. Обидно от этого очень бывает - так, что жить не хочется. И понимаешь, что не исправить ничего, что судьба - смириться надо, а сил нет... На пустяке запнёшься, а он - "быть или не быть", и ничего с собой поделать не можешь...
Проходит время, как прожил его, говорить не стоит, а выходит, правда, всё к лучшему... или боль утихла и обманом себя тешишь?
Когда дело к лету подошло, и экзамены кончались, он понял, что впереди три пустых месяца, потому что увезут родители Наташку - не хотели они, чтоб она с ним дружила... что, почему - кто знает? А он не мог без неё - на каждой переменке срывался с парты и летел по лестнице через три ступеньки к дверям её класса, чтобы секунды сэкономить... Вся школа про них знала. А они и не скрывались. Учители молчали - придраться не к чему - оценки отличные, уроки не пропускают, а что там за воротами...
За воротами был огромный город, в котором им двоим негде было укрыться, студёные или мокрые улицы, а редко, когда были деньги, задние ряды киношек с тягучими индийскими фильмами, там они целовались до одурения, а потом плелись домой и никак не могли расцепить руки, чтобы расстаться.
В конце мая он подкараулил у выхода из школы свою классную и сразу огорошил её: "Я на второй год хочу остаться!" - Он вообще-то представлял, что она скажет, но не ожидал такого: "Я знаю, почему... но всё завуч решает, только ты не ходи к ней... хотя врядли послушаешься моего совета..."
--
Школа - не детский сад! - напрягая черепашью шею, прошепелявила Софья Бенедиктовна, - Тут с тобой цацкаться не будут! Ишь, что выдумал? Выбрось из головы! Я не допущу. Ты знаешь, Смирнов, во сколько твоё обучение государству за год обходится? - он молчал и, потупясь, крутил носком ботинка, будто хотел продырявить плитку на полу, - И вообще... - она помолчала, - Ни для кого не секрет, почему тебе такая... как бы это сказать помягче, блажь в голову пришла... Рано ещё, понимаешь, рано тебе о таких вещах думать! Сначала школу окончи, получи аттестат, а потом... Ты меня понял, Смирнов?
--
Конечно, понял, Софья Бенедиктовна, - только это не блажь... - и он поднял на неё глаза...
--
А о родителях ты подумал?
--
Конечно, подумал, - пребил её Смирнов, - я обо всех уже подумал... - с ехидцей добавил он
--
Вот и хорошо! - будто ничего не заметила, продолжала шипеть завуч, - Впереди лето. Набирайся сил для выпускного класса. Иди, Смирнов... иди и скажу тебе по-дружески, по-матерински: не дури! Ты меня слышишь? Смирно-ов!
--
Конечно, конечно, Софья Бенедиктовна...
Осенью он в школу не явился...
Время тогда медленно тянулось, а события мелькали. Это было похоже на еле едущий велосипед, так медленно, что руль вихляет, а спицы всё равно блещут, блещут и сливаются в одну сверкающую плоскость...
"Какие мелочи запоминаются на всю жизнь... этот разговор, шепелявый рот "СБ", брызги слюны, вылетающие из дырки в нижнем неполном ряду её зубов и злые прищуренные глазки..."
Через несколько дней после последнего экзамена отец вечером позвал его:
--
Серёжа пойдём погуляем! - такое нечасто случалось. Они долго шли молча по набережной. Заходящее солнце плавило окна на другом берегу реки, и оттуда летели золотые блики на их лица. За поворотом чернел ажурными переплётами шуховский мост, и белый трамвайчик на воде казался совсем игрушечным под его аркой... - Я на днях видел твою Наташу, - Серёжа потупился и остановился, - она с отцом шла... они ведь недалеко живут, а я его никогда не встречал прежде... и он узнал меня...
--
Узнал? Вы разве знакомы?
--
Знакомы?... он узнал - и я успел заметить это - протянул отец, - они свернули сразу... очень близко знакомы...только у него фамилия другая ... он, что, не родной ей, отчим?
--
Другая? Откуда ты знаешь? Он не отчим... она ему родная...
--
Значит, у неё фамилия матери... - задумчиво сказал отец
--
Какое это имеет значение? Откуда ты всё это знаешь? - он вспыхнул и уставился на отца...
--
Я знаю... - замялся было отец и тихо протянул, - он был надзирателем в нашем лагере... где я сидел...
--
В лагере? - голос сына задрожал, - И он....
--
Да. - подтвердил отец, - В лагере... У каждого своя судьба, конечно, но и там можно было оставаться человеком, а эту... - он замялся, - тварь все ненавидели... За издевательства так ненавидели, что убить пытались и клялись отомстить, кто живым выйдет... - сын уже не видел лица говорившего, и слова к нему пробивались сквозь какую-то толстую глушащую звук стену
--
Ты нарочно сказал мне это, да?! Нарочно! Вы все сговорились! - он уже не мог сдержаться и кричал
--
Нарочно!? - отец резко обхватил его за руку выше локтя, больно сжал и притянул к себе, - Такое можно сказать нарочно? Сыну? - он оттолкнул его, повернулся и медленно, тяжело пошёл, потом обернулся и добавил, - Козлов его фамилия! Запомни! Козлов, а не Кононенко...
Теперь он сидел в кресле и пытался сообразить, как же это вышло... с того самого дня он больше не видел Наташу...
Сначала Север. Захарьян на буровой учил...
"Смирнов, ты умный такой, да, зачем школу бросил? Если бу тебя десять классов был, ты бы получал, знаешь сколько? Я бы тебе назначил на должность - а так не могу. Не утвердят в главке. Дурака Ножкин прислали - зачем мне такой дурак? А ты зачем бросил? Деньги нужны... всем нужны... какой ты глюпий... деньги: раз и нету, а то что ты знаешь, кто отнимет..."
"Правда, правда, никто не отнимет. Всё своё ношу с собой... никто не знает, что и никто не отнимет. Может, я знал, что так будет. Или кто-то знал, кто, действительно, всё знает, а раз он знал, я чувствал... может так быть...
Потом армия...
Героическая биография дурака получается... сорок первый год всё один топаю - и что? Поумнел что ли... старшина, как внушал: "Ты, Смирнов, дурачка из себя строишь! Не любят это люди, пон`ял? Вот и будут тебя...- жест ещё у него классный был... - иметь всю жизнь..." Прав, прав был старшина Митюшкин. Настоящему-то дураку - куда легче... Дрейфуй себе потихоньку и смекай, где легче... мне бы, тогда аттестат получить... господи, выходит, все мне добра желали, а я кобенился! Они же все умные, выходит, а я один дурак - дураком, а говорят умный...
Но разве сын за отца в ответе... и как началось это помешательство: только её лицо представлю, а за ним её отец вырастает - хоть убейся... никак не отделаться... ни морозом, ни метелью, ни расстоянием не разделить... будто какую-то пружину в голову вставили, и она заслонку опускает... я бы ведь уговорил её со мной уехать... одну, но они с тех пор всегда вместе были... всегда вдвоём... вместе...
Да. То, что у тебя внутри никто не отнимет... разве, что с головой, действительно, вместе...
Ну... значит, точно, что ни делается - всё к лучшему... Двадцать три года... уж треть-то жизни точно!..
Карьеру решил делать... а какая в СССР карьера? Да, если бы не попался мне тогда этот Мосякин, может, я бы ещё и карабкался с ними, но больно уж противный он был... Иван Петрович Мосякин... как вспомнишь, что с ним рядом на собрании сидеть надо и опять завучевы проповеди слушать, и поднимать руку - с души воротило... до сих пор воротит... а я ведь тогда ему диссертацию склепал, чтобы он отцепился только, как раб на плантации - за двоих пахал, карьеру... ему... и себе тоже... как же - секретарь парткома такого института и без корочек... "профсоюзный академик", а я с корочками и б/п... это ж кто допустил- позволил... а Ваня Мосякин, секретарь парторганизации им мозги пудрил, что ведёт со мной воспитательную работу... "Смирнов - ты перспективный учёный! Тебе обязательно вступать надо, слышишь? Представь, какие тебе дали откроются..." Они даже говорили все одинаково и учили одинаково... и глаза у них у всех одинаковые были... рыбьи... и перестройку эту они все для себя наладили... поняли, что не усидеть им больше... казарму перестроить решили, да и это не сумели...
Так-то..."
Теперь он вмялся в кресло, время от времени запускал руку в карман пиджака и нащупывал лежащее там письмо, не решаясь дость его... Он ясно представлял Наташин почерк - "а" и "о" так изящно выгибающиеся, как линии холмиков на её кофточке, а у "к" торчком в разные стороны две коротеньких косицы...
"Боже мой, но почему? Как это вышло, что они так разбежались и даже не пытались вернуться? Нет, пытались... но себя не преодолели... И теперь-то, теперь, что делать?
Мысли, как листья падали вразброс, беспорядочно и нелогично...
Он опять запустил правую руку в пиджак, снова нащупал хрусткий конверт в кармане и... опять не вынул его.
Самое странное было в том, что он ничуть не удивился, получив это письмо сюда, на служебный адрес! Он будто заранее знал, что рано или поздно это случится, что всё происходящее с ним только прелюдия жизни, и вот настанет день, и тогда с Н-Н дня она только и начнётся, и ещё неизвестно, зачтутся ли при этом ему все предыдущие прожитые годы, все решения и ступеньки, по которым он карабкался, все ямы и синяки, которые он набивал, срываясь вниз, все бессонницы, страшные мысли мести, бессилия и ухода и сны, потери и утраты, удачи и разочарования, хотя он давно усвоил, что время ничего не лечит, а только притупляет боль и промывает овраги, что за всё надо платить, и цена не всегда по мере и по возможностям... но раз жив...
Жив! Что? Значит, всё было не напрасно, и как ни суди, а вышло всё... лучше? Как он хотел? И в этом нет сомнения? Или наоборот - по глупости он провёл лучшие годы... без неё, хотя до сих пор не мог объяснить, как же это случилось...
И для чего память хранит прошлое и подбрасывает горькие детали совершенно неожиданно, в момент, когда ты беззащитно не готов принять никакое решение? И что теперь в самом деле делать?
Он рывком вынул конверт, выхватил письмо и держал листок за края высоко над столом на уровне глаз. Там наивным школьным наташкиным почерком была всего одна строчка: "Хочу на второй год..."