Аннотация: Мы никогда не узнаем, в каких кладовых космоса буду храниться наши страдания
Михаил Садовский
АВТОБИОГРАФИЯ
(то, чего не терпит бумага)
Не умирает и реально
Лишь то, что не материально...
(Из книги стихов М. Саадовского)
Здесь необходимо было резюме, чтобы устроиться на работу.
Лист бумаги не требовал откровенности, но я должен был сделать это... Черновик остался. На память.
Воспоминаия не стареют. Стареют люди. Потом они умирают... вместе... И никакая сила не может их возродить, нет способа их вернуть, поэтому они так неповторимы и дороги. Частички памяти, отрезки времени - из них состоит вся прошлая жизнь... одного, миллионов, всего мира. Оказывается - они и есть время. Необъятное, неизмеримое, неповторимое.
В темноте ты легко находишь дорогу, и я не чувствую себя старым и ненужным, раздваиваюсь, но не смотрю на себя со стороны, а сегодняшний ощущаю то же смущение и невыразимое счастье далёких лет, когда нам было по двадцать, и мы были вместе... мы и не могли измениться друг для друга с тех пор, как нас разлучили... И это в двадцатом веке! После всех событий, потрясших и перетрясших мир, который от них не стал лучше и человечнее, но стал другим... Протопоп Авакум сидел в яме, но его голос был слышен... а мы не могли достучаться друг до друга. Новые застенки оказались куда глуше сырого каменного подземелья.
Ты никак не старела и не отдалялась, а приходила ко мне неведомой власти тропой каждый миг ночи - каждый... он из ошеломляюще сладкого становился невыносимо горьким, но уже не было жизни без этого терзания, этой необходимой пытки, от которой, наверное, днём в твоих глазах оставался тёмный уголок, в котором ты пряталась, и необъяснимая крошечная складка губ, предупреждавшая изнутри улыбку, чтобы она не была размашистой и беспечной...
Родной запах перебивал все другие и вернее всего на свете хранил твой образ, твои жесты, привычки, даже слова и смех. Стоило похожему запаху оказаться рядом, он смывал моё отчаяние и заставлял оглядываться в бесконечном поиске...
Как я жил без тебя? Что значило, что я учился, продвигался по службе, делал открытия, летал, плавал, спал с другими женщинами, воспитывал детей, преподавал, сидел на собраниях, писал статьи, боролся с оппонентами, давал интервью, ненавидел власть, что-то любил... но не кого-то. Я никого не любил. Машина, разделившая нас, отняла у меня это чувство. Навсегда. По отношению ко всему. Ко всем. Она сделала меня изгоем в пустыне, состоящей из песчинок-людей. А тот, прежний, к которому ты приходишь тёмными неведомыми тропами, выпрастывается из меня, чтобы ты не обманулась, и мир не сложился, как простреленное лёгкое.
Человеческая душа - это неосушаемое болото: оно вечно горит в глубине, и годами, десятилетиями огонь не вырывается наружу, но если это случилось - погасить его невозможно!
Да, рукописи не горят - прав был Воланд, и наша неоконченная повесть не могла пропасть в чёрной пучине. Железный куб с непроницаемыми стенками, оказался слабее эфемерного бестелесного чувства, а оно будто не замечало злобных усилий и не покидало нас, связывало в одну две кровеносных системы вопреки всем законам и усилиям двуногих чудовищ.
Вот ты идёшь в лёгком полупрозрачном платье по утоптанному волнами прибоя берегу океана, идёшь, чуть подавшись вперёд, преодолевая встречный ветер. Платье прижимается к тебе спереди и надувается сзади, чтобы я мог любоваться твоим телом. И эту картинку невозможно ничем смыть из памяти, она бестелесна и не поддаётся никакому влиянию, а главное: невозможно заставить забыть её...
Ты оказалась далеко, за этим океаном, за этими волнами, разделяющими людей, но не их души... Почему они так боялись, чтобы мы были вместе? Что вызвало такое жёсткое внимание к нам этих абсолютно равнодушных к страданиям и боли роботов в мышино голубых костюмах с унылыми галстуками и рыбьими снулыми глазами? В душе ведь они все завидовали нам и с трудом скрывали это! Когда-то и они мечтали, хотели любить и быть свободными! Какая сила переломала их и превратила в злобных псов, которых невозможно накормить досыта и потому необходимо всё время держать на поводке страха?! Они завидовали нам и старались нас унизить, уничтожить, чтобы избавиться от наваждения соблазна быть тоже свободными и говорить вслух то, что думаешь...
Ты улетала с надеждой на скорую встречу. Ты не понимала нашей жизни и не боялась её. Я не обманывал тебя и тоже хотел верить, но знал в какой топи сгинули мои близкие, барахтались мои друзья, какой страх преодолевал я, когда думал о нашем завтра... думал, что, может быть, эти прошлые жертвы окупят наше счастье, что есть предел безнаказанности, наглости и жестокости... неужели я врал себе?! И тебе, значит?! Нет. Я не верил, что так может быть, чтобы пропасть разлуки была непреодолима в век великого разума и прогресса...
Они не смогли победить чувство. Они смогли разорвать его на две части, и страшно сказать, благодаря этому оно стало ещё живучей и сильнее, оно не могло притупиться и зарыться в слое повседневности и рутины!
Теперь я смотрю на твою седую голову, на прихотливо изгибающуюся цепочку на поддавшейся времени шее и понимаю, что цену, которую мы заплатили, невозможно выразить ни в каком эквиваленте... наш запланированный медовый месяц отложился на тридцать лет, и мы не будем откладывать его ещё ни на один час...
Мы идём по берегу океана, по утоптанному волнами прибоя песку, и наши следы остаются на несколько минут ровной строкой, вписанной в сегодняшний счастливый день... не рассказывай, как ты жила... может быть, когда-нибудь потом, может быть не вслух, может быть, в тайной тетрадке, или в нелёгком письме в конверте, подсунутом мне под подушку... без адреса и числа... а скорее всего в глазах, во взгляде, который ты никогда не отводишь... И я не буду тревожить тебя своим горьким ожиданием, опоясанным чужой ложью, кричащими проводами страха и наполненным проклятьями, понукаемым не замирающим сердцем и надеждой... Всё это вместе называется судьбой, и ею нельзя ни гордиться, ни стыдиться её, ни верить в то, что она неизменна и предопределена.
Когда Господь хочет, он даёт шанс, он подаёт знак и терпеливо ждёт твоего решения... Я услышал, услышал его голос и плыл в свою неизвестность к твоему берегу без руля и без ветрил по наитию чувства, которое хотело воссоединиться с твоим и стать опять единым целым...
Я делал карьеру, чтобы иметь возможность пересечь границу, вступил в партию, чтобы делать карьеру, бросил скальпель ради кресла и клинику ради кабинета с важной табличкой. Я сидел под портретом идиота и врал каждый день, чтобы быть благонадёжным, и чем больше врал, тем сильне ненавидел всё, что заставляло меня это делать... я выучил "лэнгвич", потому что это был твой язык. Я бегал по утрам, плавал и гонял на велосипеде, чтобы быть в форме и дожить... Я верил, что доживу. Верил...
Моя внешняя жизнь уместилась на одной страничке автобиографии, и теперь я перелистнул эту страницу. Я должен бы написать всё это в третьем лице, но тогда могло показаться, что с чужих слов, а здесь нет ни одного не родного мне знака...
Я прятал свой паспорт именно потому, что он такой "серпастый и молоткастый", и берёг его лишь для того, чтобы сохранить своё имя. Нечем было гордиться - он отождествлял меня с теми, кто подавлял каждого и правил страной столько десятилетий подло и безнаказанно...
Всё умещается в воспоминания - не всё в слова. Ты не родишь мне ни дочь, ни сына, мы не назовём внуком голенастого пацана и девчонку в песочнике с косичками... мы не перелистнём альбома с дорогими лицами, и не порадуемся вместе прошлому под старомодную тихую песню...
Мы не будем: разнимать рук и спать порознь, смотреть разные программы телевидения и читать разные книги - мы станем неразлучными, как обречённые сиамские близнецы, и всё равно ничуть не наверстаем пропавших дней и ночей жизни... Даже сны у нас будут похожими...
И мы никогда не узнаем, в каких кладовых космоса буду храниться наши страдания, и когда настанет миг переполнения ими звёздного поля. Тогда возмездие обрушится на планету... и, увы, пострадают невинные, не успевшие, как мы, справить свой медовый месяц и недоумевающие за что им выпала такая доля...
Жизнь не пойдёт вспять, и людям никогда не вернутся благородные и спокойные лица дагеротипов прошлого, но мы не можем предать себя и оставить прошлое за непроницаемой занавеской, как жили сами за разделившим нас непроницаемым барьером.
Воспоминания умрут вместе с нами, но ничто в мире не исчезает бесследно, как я недоуменно улыбаюсь каждое утро, глядя на тебя и не понимая, длится ли сон или начался новый долгожданный день...