Аннотация: Трагический рассказ о жизни, которую можно уместить в один днь воспоминаний
Михаил Садовский
Д Е Н Ь
Так бывает всего один раз в году: на финифти утра скань осенних тополей. Золотой лист бесшумно отделяется от ветки, долго снижается, раскачиваясь из стороны в сторону, выбирая место поудобнее, и "чак"... - соединяется с землёй. Теперь его уже не отличишь на её чешуйчатой позолоте.
Идти надо медленно и осторожно, чтобы не смешать своим движением запахи: влажный грибной прелых листьев, сухой горький нагретых стволов, болотный застойной воды в канаве вдоль дороги.
Тихо до звона в ушах. Птица тенькнула и поняла, что её голос не к месту. Невольно замираешь, и день втягивается памятью, сердцем, каждой клеточкой твоего существа навсегда весь целиком и незаметно наполняет душу.
Надо не разминутся с этим днём, с этими часами счастья, откровения родной земли, её доверия, удивиться и задуматься невольно: за что тебе такая милость и как суметь отблагодарить за неё.
Вот мысли выстроились в очередь. Странное такое собрание, некоторые нетерпеливые вмешивались в устанавливающийся поток, перегораживали, отводили в его сторону и сами отступали - какая-то новая вдруг выныривала из глубины, и всё сначала...
Ведь там не было такого леса, и света такого не было, чёрная даль кромкой за серой гладью поля и просеянный через низкие тучи свет, всё пастельные тона и глухие голоса. Даже резко крикнуть или заплакать вслух не приходило в голову. Какое тепло могло смягчить это?! Не дураки ссылали туда. Дело не в том, что далеко - уж в России даль найти труда не стоит! Ткни пальцем в любое место - такая глухомань окружит, что и не поймёшь там, куда к свету податься.
Можно было уехать оттуда, когда освободили, ну, как освободили? - минус тридцать девять дали... но и это не страшно. Что в большие города рваться - специальность? За десять лет и квалификации никакой не осталось, и послужной список с таким перерывом - кто ж возьмёт! А так поблизости устроиться и держаться за надежду, что его дождёшься... и на свиданье недалеко, а жить хоть как-то по-человечески... но в обслуге - сравнить разве! Да даже сознание одно, что он рядом! Что и ты в холоде и не всегда сыта, а не под периной и за столом со скатертью... Ещё шесть лет всего! И зато вместе вернуться! Или остаться где-то рядом, но вместе. Хоть в земле - но рядом! Ох мать-земля родная, до чего просторна... да в ней места всем хватит.
А почему она мать? Чего мне родного в ней? Подожди, подожди, дай додумать... чего мне ехать туда, возвращаться, зачем память в поводыри брать? Не перебивай... самому себе вопросы самые длинные и безответные... Всё, кончилось то время, и говорить о нём никакой охоты, а думать?.. какая она мать мне, чтобы туда возвращаться... Можно, конечно, там местечко купить с ним рядом. Теперь можно, и поселиться снова недалеко и ждать, пока за тобой придёт время. Тогда вот так близко стать снова, как в двадцать... А мать как ругала, с ума сходила: "Дура! Вот моду взяли на еврейках жениться! Вожди чёртовы - нашли способ бога задобрить! И ты туда же, опомнись... что делаешь... Они, думаешь, не продадут жён своих?! Да как только прижмёт - открестятся сразу! У них крест есть, понимаешь? А у тебя что? Что? Пятый пункт в анкете и сомнительное соцпроисхождение..."
Мама, мамочка, откуда ты всё знала, мама? Это сердце подсказало что-ли? Родная... вот, ты родная, а то мать - земля, мать - земля... кто мне мать? Господи... она же в этой земле и лежит! Может потому родная? Мать моя, мама в земле этой, и частичка её в листе любом и травинке каждой! Может, потому и тополя так светятся, а? Да сколько в ней теперь моих кровных! И не сосчитать каждого! Сколько! Это потому она родная?
Я поеду туда, и там она роднее что-ли, оттого что он там зарыт? Да всё давно смешалось, и не бросили мы: не он меня, а я его - не сдала, когда грозили мне, его уговаривали... и он просил отречься... но как жить тогда? И будет ли земля родная, и примет ли потом меня... а теперь вот я знаю - точно же, что ж раньше не догадалась: мать - земля родная. Правда, правда... хорошо, что я тебя хоронила, а не ты меня. Почему они тебя не тронули? Это только говорится так, а отчего ты в пятьдесят ушла от нас? Это разве кто докажет... но ты правды дождалась своей, и больше я с тобой не спорила. Помнишь? Не спорила. А если бы я там сгинула, то кому бы земля родной была, и мне бы лежать в ней плохо было - в чужой... а так она родная... и Фёдор там, и ты мама... а как мне разорваться теперь между вами? Но ведь одна земля, и я ей всюду родная сказать могу и полить слезами...
Как я рвалась оттуда! Хотела собрать вас всех вместе, чтобы поговорить, наконец, можно было... я знаю, ты смирилась с тем, что было... когда его не стало. Ты такая умная, а его моей бедой считала, будто с волками или ветром договориться можно, будто вода не в любую щель проникнет. Отец молчал, а ты всё ворчала и ворчала. А когда меня не было ты тоже ворчала и сердилась на меня, что я такая дура, что согласилась? Ох, мама, ничего ты не знаешь...
Однажды, помнишь, мы с ним за Волгу ездили в сте`пи, там место для чего-то важного искали, и он, как большой начальник должен был сам побывать, посмотреть и утвердить проект. Там от железной дороги километров двести было, и кроме каких-то засохших стеблей ничего вокруг. Мы на лошадях тряслись, потому что нам посоветовали, если хотим ко времени прибыть - не рисковать в песках завязнуть или без колёс остаться - там резина от жары высыхала и лопалась. Небо чёрное, звёзды с фасоль и горят - не светят, а горят. И он мне сказал тогда: "Они точно, как глаза твои," - и всё смотрел на меня, смотрел, а потом спрашивает: "Знаешь, о чём я мечтаю... здесь остаться... одним: ты и я. - А я не поняла его, - Как же мы? Тут ни гостиницы, ни мгазина... - а он засмеялся и говорит, - "Дворец себе построим, только на двоих... дворец, чтобы наглядеться и наговориться вдоволь... и никаких ни подчинённых, ни охраны..."
Я же тоже, когда вернулась, недолго прожила тут, в нашем доме. Никак привыкнуть не могла, всё мне казалось, что там люди лучше... ты уже этого не застала... и когда осталась без тебя, и земля мне совсем родная стала, обратно поехала... к его могиле ближе. А там тоже все равнодушные стали. Боль притупляет, её нельзя долго на пике терпеть, слава богу. Отключаешься и в небытии, пока снова не воскреснешь...
Теперь, когда я прихожу к тебе, смотрю на даты на камнях - уже знаю, кому сказать могу, и кто поймёт меня...
Бог не даром даёт долголетие... Дедушка "вовремя умер", ты говорила, отца война убила, сестёр твоих и братьев немцы в одно место собрали, им тесно лежать там, я знаю... но всех не уничтожишь... вот я и осталась...
Иногда мне кажется, что ты спросить меня хочешь: зачем? А я сама не знаю. Мне всегда так сладко было прижаться к тебе, положить голову на колени и ничего не говорить. Потом я вспоминала, что мне так хорошо было с ним, когда мы в степи были... но не для того же, чтоб вспоминать это я прошла столько?
Мне хотелось научить твоих внуков видеть день и звёзды и страшно было, что дети так быстро взрослеют...
Вот отрывется облачко от этой здоровенной тучи и отдаляется от неё, отдаляется, а не чувствует, что его уже притягивает к другой такой же парильне...
Я велела оставить на твоём камне место для папы, если найдётся его могила, для Фёдора и для себя. Всё же хорошо быть вместе, и ещё посадила тополя вокруг. Рабочие там возражали, и даже директор пришёл, стал мне рассказывать, что они пылят и замусоривают все дорожки своей ватой, но я ему заплатила, и они перестали пылить. Всё, как раньше было, только теперь брать не боятся. Давать ещё опасаются, а брать - не боятся.
Мне не тяжело, и я люблю приходить сюда одна, чтобы никто мееня не ждал, и я не торопилась, как там ночью в степи... жалко, что рано закрывают кладбище и не пускают посетителей. Эти псы... по ним можно определять время - пока ворота открыты, можно ходить и не бояться, а как только начинает смеркаться - это просто волки... но всё равно - пусть охраняют... я не буду их сравнивать с теми, что там были: у всех своя работа, и как хорошо, когда тебя не охраняют, всё равно по какой причине: мир от тебя, или тебя от мира...
День никто отменить не может, надо только не пропустить его. Пусть падает лист - он необыкновенно солнечный, и я не заложу его в книгу между страниц на память, чтобы не погасить, пусть тенькают и поют птицы, я не буду запоминать, что они говорят, пусть толпятся мысли и толкаются без очереди, я отпущу их все до одной, я только возьму с собой запах. Он такой сложный, такой напитанный всем вокруг, что можно понять и увидеть, я возьму его - запах родной матери-земли, которая такой и остётся, как бы её ни оскверняли, как бы ни разгораживали и ни ранили, потому что мы сходимся там навсегда неразъдинимые и необходимые, чтобы она существовала.