Аннотация: Диалог Митьки и Лизки длится целую жизнь
Михаил Садовский
ДИАЛОГ
В городе ночь никогда не бывает тёмной. Когда не спится и трещины на потолке становятся родной и привычной дорогой, необъяснимо приходят безо всякого расписания и порядка слова, картинки и беззвучные разговоры с собой.
Шершавая бороздчатая кора поваленной липы отслоилась и чуть пружинит, когда садишься. Из под неё пыхнет сырым лубом, снова и снова приподнимешься чуть, опустишься и пьешь, пьешь глотками сладковатый хмельной выдох погибающего дерева, зажмуриваешь глаза от счастья и открываешь их от налетевшего лёгкого шороха.
Лизка в коротком пальтишке, снизу которого полоса коричневого платья ниже коленок, она не может секунды постоять и как-то заразительно покруивается влево-вправо, сгибая то одну, то другую ногу в коленке и щиколотке одновременно. Как это у неё так получается, что становится щекотно внутри и перехватывает дыхание... она ни на секундочку не остановится и не присядет - боится на сыром. И в глазах её ничего не прочитаешь. Может, "Митька, чего ты тут расселся? Просто так?", или, может, она зовёт "Пойдём на берег! Знаешь, как речка вспухла..." Да, это вовсе и не обязательно понимать, что там она запрятала, и какая выдумка у неё сегодня в голове, потому что всё равно ты согласишься со всем и пойдёшь, куда она позовёт, и сделаешь любую глупость, как она захочет... хоть прыгать с шестом по льдинам в ледоход... и не будешь потом никогда жалеть об этом, задаваться напрасным вопросами, "как это вышло", вздыхать, разводить руками, сокрушаться, потому что ты живёшь в ней, потому что это песня песней твоих лет долгих и невозвратимых... и какие бы слова ты ни переставил в этой песне, какие бы ни позабыл - она всё равно самое прекрасное, что есть на этом свете и будет самым прекрасным, пока длится и не оборвётся по чьей-то вине. И хоть ты поёшь её вовсе не один, она всё равно вечное прекрасное единое соло...
Как-то раз тебе пришла в голову мысль, что она, наверное, очень уставала, когда целовалась с тобой, потому что всегда стояла на цыпочках, чтобы дотянуться и тебе было удобнее, и ты спросил её об этом, а она сказала тебе "Митька, ну какой же ты дурак всё-же!" и так посмотрела на тебя, что внутри что-то ёкнуло и подтянулось, как в первый раз, когда ты решился и дотронулся до её губ, а она успела выдохнуть и прижаться к ним, чтобы дышать уже твоим дыханием. "Ну, откуда я знаю, как я стояла? Может, я вовсе не стояла, а улетала каждый раз! Сколько раз целовалась - столько и улетала..."
Ты же, вообще, рядом с ней становился совсем другим, если бы так откровенно про кого-то рассказали, - невероятным! Однажды среди ночи проснулся от восхищения: как это Бог удобно выкроил тело, что выше бедра у Лизки тонкая талия, и локоть сам удобно ложится на это вогнутое место, а если отвернёшься в другую сторону, никак не можешь его пристроить, и косточка на его внутренней стороне всегда натыкается на что-то твёрдое и становится больно...
Как-то на новеньком деревянном мосту через ров перед открытыми воротами из колючей проволоки у входа в лагерь "Бжезинка" ты вдруг резко остановился на середине и не мог дальше идти - тебя что-то толкало в грудь и не пускало... экскурсионные монашки, шедшие стайкой сзади, натолкнулись на тебя, стали обтекать с двух сторон и бормотать извинения сладко пришепётывая, а ты стоял и совершенно бессмысленно самотерл на серые выгнувшиеся желобами доски бараков, бараков, бараков, заросшие чахоточной травой пространства между ними, провалившиеся чёрные крыши, вытоптанный болью и потому не зарастающий песчаный серый плац и тебе слышались голоса, голоса и сквозь них Лизкин... и ни одного всплеска, на самом деле! Даже вороны не летали над этим огроженным колючкой и выжженным страданиями огромным прямоугольником, даль, которого сливалась с подступающим серым осенним лесом.
Она повсюду мерещилась тебе! И ты всегда говорил за неё, поэтому никогда не был одинок. Ясно и отчётливо знал, что она скажет, каким голосом и как посмотрит на тебя!
Когда играли в эти салки, а выручались почему-то у самого угла дома обшитого тёсом, там доски сходились встык, и ты с разбегу врезался лбом в этот угол, потому что надо было обогнать Генку хоть на полшага и первым дотянуться до твёрдой поверхности, чтобы знала Лизка. Да, да, да, обязательно первым! Будто решался гамлетовский вопрос, или тебе пофартило бы разжиться авоськой мёрзлой картошки или буханкой хлеба за это первенство. "Ну, какой ты, дурак!" сказала Лизка и протянула пятак приложить на взбухающую шишку, "А если бы совсем голова треснула? Что бы я тогда делала?" И тебе стало стыдно, потому что ты об этом совсем не подумал. Тебе всегда казалось, что надо только дотянутся до неё, а что будет с тобой - неважно, и никогда о ней, что эй тоже надо спрятаться за тебя! Чтобы ты был, и был у неё! Это показалось так странно тогда и не прошло с годами...
И каждый раз, когда ты не уступал, а она промолчала, каждый раз, когда отмахивался, а она не настаивала, каждый раз, когда требовал, а она нехотя - ты ж это видел - выполняла, каждый раз, когда она просила, а ты говорил "после" или "давай в другой раз", каждый раз, когда из двух одновременных желаний выбирали твоё... маленький камешек падал на землю между вами и стенка росла, росла, вы ещё видели друг друга, сквозь зазоры между камнями, но уже совсем неясно, слышали, и уже глухо из-за стены понимали друг друга, существуя каждый в своём пространстве.
Какое всё хрупкое оказалось! Как это стекло, в которое ты упираешься лбом и чувствуешь, что нельзя надавить хоть капельку сильнее - оно разрушится и порежет твоё лицо, глаза, шею! А разве тогда ты не чувствовал, что не прав, и каждый раз прощал себя и нажимал, не боясь, что самое драгоценное рухнет!
И каждый раз она всё возвращала, как будто у неё запаса жизни было в десять раз больше. "Какой же ты, Митька!.." и может, нарочно не произносила последнего вообще-то обидного, но самого ласкового, сладкого слова, а ты даже сам не понимал, что ждал его, что оно всё сгладит, и можно будет жить дальше... "Ну... скажи, скажи", напряжёно теплилось внутри, и она, конечно, почувствовав это и покачав головой повторяла уже полностью "Ну, какой же ты, Митька, дурак!"
И после сельской самилетки в техникум - поскорее, конечно! Где они десять классов и институт? Нет - в техникум, и только первым, а оттуда уж в институт! И никто не остановит... разве не ты придумал это! И разве был не прав?!
И там тебе надо было идти первым.. где надо! Как? Годы были такие! Марксистская диалектика на первом месте, а про Клаузиуса лучше не заикаться, ещё надо автомат собирать быстрее всех и целиться точнее, чтобы Капливенко в зачётке отлично вывел.
Разве ты не сам шёл к себе быстрее всех и не допускал никого?
А когда на целину бежали, на БАМ - не ты был первым?
А она ждала и всё говорила "Какой же ты..." Может, она дальше видела, а ты почему-то не слушал...
Сейчас погляди в зеркало и скажи себе всю правду, чем заплатил за это. Страшно только вникать в её свои глаза и видеть то, что, может, она давно разглядела! Зеркало души. Может, правда зеркало? И разве не была она везде каждый день рядом, чтобы тебе всегда быть первым?!
Боишься сознаться, или есть чем опровергнуть? Ну, скажи! Вот убери эти две складки вниз вдоль носа - и тебе двадцать пять! И ты кажешься себе свободным - не состоял, не привлекался, не участвовал.... не, не, не... у тебя и в анкете всё в порядке. Это уметь надо! А потом добавь эти две морщины и сползи по ним ближе к правде, и что? Её уже нет с тобой? Сколько лет в этих скобках с носом посредине - это ты сам с носом! Хоть на то ума хватило, что книжечкой не обзавёлся. А почему? Знал, что там не будешь первым - врать не любил, лизать не умел, жертвовать собой за идею? Какую идею - разве ты верил в то, что что тебе вдолбили? Разве ты не видел, что никто не верит? Усвоил! Но никто не догадывался, как применишь. Никто. А она, наверное, догадалась. И тогда стало страшно. Всё время быть включённым в детектор лжи... лучше бы назвали детектор правды, потому что, если врёшь, проще искать крупицы правды в этом море.
Она тебя должна была одолевать - вот в чём дело, да? Ну, уступил бы! Хоть чуток...
Теперь ты уверяшь себя, что она из-за тебя заболела, потому что все болезни от нервов, а ты за вашую общую жизнь не видел её столько лет. Нет! Она тебя! И это время нервничала и заболела! Конечно, из-за тебя!
Какая глупость! Кто это доказал?! Это только так говорится! Может, от нервов, конечно, но... Господи, что же делать? Господи! Ей всего... а может, это ошибка? Конечно. Но что теперь делать? Что делать? Ну, это же диагноз - не приговор. Да, да, да...
Помнишь, как ты провалился в болото и тебя стало засасывать, а она так испугалась, что смогла вытянуть тебя! Разве назавтра она могла бы поднять хоть одну твою ногу! А здоровенные плечи... а тут ещё вокруг так жадно чавкало всё под ногами, и кочки обманывали, как только на них обопрёшься и начнёшь наваливаться, чтобы подвинуться поближе. Как это вышло, что она вытащила тебя, и за что она зацепилась и тянула твоё большое тело и смотрела глаза в глаза, и ты не видел тоже больше ничего вокруг, вливая свою силу в неё только взглядом и боясь сильнее подтянуться за тоненькую берёзку, которую она держала, чтобы не утащить её за собой в трясину...
Хм. Сколько раз это потом повторилось. Только трясины были пострашнее, и не всё можно вспомнить в деталях... невольно возникает какой-то внутренний шепоток, будоражащий, раздражающий и заставляющий тревожные мысли формулироваться, будто высказываться вслух, и тогда неудержимо возникают возражения, поправки, какие-то условия, отступления и подсказки... торопливее стараешься до конца, полностью, без утайки рассказать самому себе, как это произошло, почему и начинаешь прикидывать, а "если бы", "возможно", "может быть, показалось", тогда ещё ты сам говоришь за неё, но это уже не ты, потому что стараешься вообразить, что она промолчала... Это так трудно! До боли! От беспощадности справедливости. Ты старался не заметить, запихнуть внутрь возникавшие во время ссоры подозрения, отодвигался от внутренних предчувствий своей неправоты, капризной неуступчивости, грубости, но тогда тебя несло, а теперь ты останавливаешь сам себя её соображениями и доводами, которые тебе очень неудобны и оказывается так убедительны, что становится тесно, душно... ох, чёрт, физически перехватывает дыхание! Отбрасываешь угол одеяла, резко спускаешь ноги на пол и ступаешь по бледным лунным квадратам, упираешься лбом в холодное стекло и крепко сжимешь кулаки от досады!
Боже мой, боже, ну, что же так глупо всё вышло! И крутишь головой, как собака, только что вырвавшаяся на берег из воды и решившая отряхнуться.
А слов уже нет. И доводов никаких, и только её лицо в слезах, запах духов, горячего тела, дуновение от резко надеваемой блузки, на миг скрывающей голову, и отчаяние, которое ни выразить, ни остановить...
И, наконец, ты говоришь ей самые важные. накопившиеся за жизнь слова: "Лизка, ну какая же ты у меня дурочка! Ты же знаешь, что у нас всё на двоих - и разве не хватит на двоих одного сердца, лёгких и печёнки? Всё хорошо будет, вот увидишь, Лизка!"