Аннотация: ХУдожник второй раз поплатился за своё творчество
Михаил Садовский
КАРТИНКИ НА ПАМЯТЬ
Через два часа после открытия выставки, когда толпа отхлынула от картины: журналисты побежали обсасывать сенсацию, а гости разбрелись по залам, и большинство ушло, подтвердив свою вежливость равнодушным присутствием, полотно сняли, при неодобрительном ворчании публики, робких репликах отдельных посетителей и под ехидными взглядами и усмешками буквально всех присутствующих.
"Что это? - сдавленно прошипел прибывший интруктор горкома Столяров, - Кто отбирал? Безобразие! Опять чернуха! " Сопровождавший его администратор засуетился, начались звонки, потом рабочие притащили скомканное драпировочное полотно и стремянку, на "Память" накинули покрывало, отцепили сзади с крюка, опустили на пол и приставили к стенке.
Иннокентий был готов к этому. Больше того, он даже знал, что так будет, может быть, не так стремительно, но обязательно сделается скандал, картину снимут, а его начнут кусать и облаивать. Сам он благополучно ретировался, проигнорировал совершенно смятый фуршет и уехал на дачу не на машине, а со второй от города станции на электричке. "Как в хорошие годы бегу, - усмехнлся он, - а впрочем, у нас все годы хорошие - этого добра ещё не на один век хватит..."
Он вспоминал, как к нему пришёл незнакомый человек и достал из запазухи завернутый в газету пакет: небольшой самодельный альбомчик, сшитый из перполовиненных тетрадочных листов в клеточку. Он тогда сразу при нём открыл его, какая-то волна толкнула его в грудь, голова будто одеревенела, но даже не удивился. Что-то похожее часто виделось ему перед рассветом на сером подоле уплывающей ночи и слышался матерный лай охранников, визг петель, хлопанье двери и скрип шагов. То что он носил в памяти, было здесь начерчено, намечено, наштриховано серым карандашом - видно, что наспех и не совсем умелой рукой, но от этих страничек с их лагерной жизнью шла такая эманация, такая сила уместилась на этих клеточках или, вернее, за ними будто снова всё находилось за решёткой, вся прошлая жизнь так и не вырвалась из неё, и теперь ему надо было освободить эту память и выпустить на волю. Значит, не у одного у него эти картинки жили внутри, т.е. снова в неволе, и теперь это был сигнал ему - освободить их. Он это почувствовал, не понял, а почувствовал, бессловесно. Это было сформулировано какой-то силой, вошло в него и отстраниться или отнекнуться не представлялось воззможным.
Что-то начало в тот же миг руководить им властно и безаппеляционно, все его обещания себе под давлением друзей, близких и внутреней разумной силы "забыть прошлое и начать с нового листа", все эти посулы и попытки так поступить разом рухнули, в мгновение превратились в редеющий клочковатый туман, ещё цепляющийся за низкие кусты, но уже обречённый. И тяжесть ощущения своего предательства прошлого, которая много лет гнобила его, рухнула. Он почувствовал непередаваемую лёгкость, будто совесть держала натянутые стропы, а теперь они разом оборвались, и он, как воздушный шар, рванулся вверх к свету, совершенно не заботясь о том, куда его влечёт и где он теперь непременно достигнет светлой высоты, а потом, как шар, опадёт обязательно, будто сдуется и рухнет наверняка насмерть! Но всё это было так неожиданно радостно, что он буквально распрямился - перестали ныть спина и поясница, а колени слушались, как в молодости, когда он выходил утром на стадион напротив дома, чтобы пробежать свои намеченные десять кругов и не задохнуться, а наоборот начать дышать свободнее и легче...
"Чёрт возьми! Действительно, Господь всё видит, а мы не всегда можем прочесть и понять, что он нам подсказывает! Где он, где этот человек, этот Фёдор, что принёс блокнотик?!"
Оказалось, что это не его рисунки, что автора уже нет на свете, а ему кореша передали, чтобы он разыскал его, известного художника Иннокентия Пастухова, и просили донести до воли их общую память. Что-то вроде это выдавил он, заикаясь и как-то картинно смущаясь, от чая и денег отказался и фамилию свою не сказал и автора рисунков тоже, потому что, объяснил он, "все мы винтики под номерами, как были так и остались..." а если, мол, "по этим рисункам напишет художник картину, пусть поставит свою фамилию" - так кореша наказали передать...
В кабинете председателя с картины стащили холщёвый чехол, устроили её напротив стола на стуле, оперев о спинку, и, когда рабочие вышли, три пары глаз уставились на полотно. Никто не решался ничего сказать - не знали "что?" Она будто прижала их к стенам, комната резко уменьшилась и сдавила со всех сторон. Стало сумеречно, воняло потом, сыростью, дерьмом, сладковатым пережжённым салом коптилки, и глаз невозможно было оторвать от голой спины исковерканно квадратной с одним более коротким приподнятым плечом, перед которой сидел на ящике другой человек в ватнике и ушанке, тоже видный только со спины. В его сжатой кисти пряталась заточка, остриё которой было приставлено к спине, но не для удара, а если присмотреться было явно видно нацарапанный ею белёсыми линиями рисунок на грязной коже, который предназначался для наколки. Рядом стоял ещё один персонаж тоже в ватнике и каком-то треухе с опущенными ушами, он держал в огромной руке с чёрными ногтями коптилку, а в сумраке, окружающем центральную группу, угадывались линии нар и лица, лица, лица, как на рафаэлевском полотне вокруг мадонны, только не ангельские, а по гоевски напряжённые и искажённые... это тоже было капричос, капричос середины двадцатого века, который им всем достался и ни для кого никогда не пройдёт и не закончится.
На самом деле всё, что сейчас происходило там, за его спиной и в его отсутствие, было чужим, совсем не задевало душу, не пугало и не волновало. Он терзался теперь: почему, почему он сам прежде не написал эту картину, а ждал какого-то толчка, и этот блокнотик неизвестного ему человека стал сигналом, нет - приказом сделать то, что он совершил? Что не пускало его - глупые обещания забыть прошлое, внедрившийся в душу страх, размышление о том, что "нынешним" это не интересно, а его поколение итак всё это знает, или просто нехватка душевных сил?! Но разве не внутри у него эти сцены, которые были его жизнью восемь лет, и которые он нашёл в зарисовках? Разве не с ним это всё происходило точь-в-точь так же? И разве не до сих пор, несмотря ни на что, это прошлое не отпускало его, как бы он его ни запихивал глубже и глубже и не заваливал сегодняшними суетливыми делами и заботами? Почему? Почему? А может, это его изобразили? Разве он не нацарапывал рисунки и целые сюжеты на телах людей, которые жили с ним рядом, и разве не благодаря этому он остался жив? Да если б не его "творчество" - он бы давно сгнил и креста бы на могиле никто никогда бы не поставил и не увидел, потому что и могилы бы не нашли. А они берегли его именно за это умение... хотя из них-то никто по доносу не сидел, - они знали, - все за дело.... А "политике" они не доверяли. И когда кто-то подступил к нему с вопросом: "Ты гад, что японцам план Кремля нарисовал и продал?" - удар сзади наповал остепенил любопытного, и никто больше не решался каверзничать:"За что сидишь?"
Да. Вот это и был настоящий соц и реализм... Сначала он угодил в карцер... и там довольно быстро скис... Наверное, уже отлетать стал, когда в безнадёге его в изолятор уволокли, но этого он уже в бреду не осознавал и потому не помнил... потом рассказали... Тогда блатные обиделись на "рыжего" ... потому что "художник" такой стал, что и ложку держать не мог не то что рисунка сделать... а они без этого будто осиротели! Выходили они нужного им человека... для себя, конечно... там всё цену имело, а он никогда не брал ничего... И "Рыжему" отомстили: они потом его, говорят, году в пятьдесят девятом уже поймали и в степи птицам скормили... да... суровые нравы с двух сторон были... колья в землю вогнали, верёвками руки и ноги к ним притянули и ушли... там степь такая, что и танк не сыщешь - не то что человека...
Да, да, да - со стороны же себя не видишь! А именно в этом дело... соц реализм... Вот он: на картине единственное светлое пятно - это спина, на которой человек рисует, и светлое не потому, что выделено светом коптилки, а потому что там мирная жизнь, о которой все эти страждущие лица вокруг фантазируют и мечтают!..
Даже пльмы цветут, и красотки на пляже полуголые, и цветы вокруг и лоза виноградная! Вот в чём дело, вот, что этих бесит - обещали да обещали светлое будущее впереди недосяггемое и обманное, а его без них люди сами взяли! Вошли в него! На себе несли, на своём теле! И никак и ничем от этого их, подневольных, отвратить не смогли! Те, что лаяли, гнали в светлое завтра чёрную, казалось бы затравленную толпу, так и гонют насильно целую страну в этот рай, а они его сами взяли и на себе несли и берегли под рубахой, что ближе к телу, и ничего с ними поделать нельзя было! Невозможно! И сейчас ничего не сделают! Пусть лают! Уже всё равно теперь весь мир узнает про эту картину, и если даже её арестуют или сожгут и его сгноят вместе с ней, другие воспроизведут, потому что и картины, как рукописи не горят! Нет! Не горят! Особенно когда их носят не только выколотыми на собственной шкуре, но и в душе и в сердце!
Утро долго не наступало. Он просыпался, как обычно, когда стёкла становились свинцовыми, опять задрёмывал и снова, встрепенувшись, приподнимался на локтях и прислушивался...
Звуки и запахи долетали к нему через года так явственно и живо, что невозможно было от них избавиться... Когда, наконец, совсем рассвело, он, будто опаздывал, вбежал в мастерскую, достал уже приготовленный для новой работы натянутый на подрамник и загрунтованный холст, поставил на станок и стал переносить на него взглядом будущую картину оттуда же, из тех лет, что у него отняли, и которые теперь, он был уверен, непременно возместит, возродив и годы и людей из небытия, и никакая сила не заставит его замолчать... Нет. Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы успеть, Господи!..