Аннотация: Рассказ о женщине, которая хочет побыть и побывала над местом, где в море похоронили её любимого.
Михаил Садовский
ПОБЕДА
Волнение было бала два - не больше. Ржавый задыхавшийся буксир медленно удалялся от берега.
Чёрная вода под пасмурным небом заполняла весь мир. Вера стояла, облокотившись на трубчатое ограждение и чуть перевесившись за борт. Брызги ударялись в лицо и скатывались по щекам крупными каплями.
--
На точке мы. Здесь.Только без глупостей! - услышала она голос сзади, - Я итак из-за тебя рискую! Понимаешь?
--
Как договорились, - не волнуйтесь, я только окунусь и обратно, - откликнулась Вера. Она резко обернулась, протиснулась в дверь рубки и через пять минут вышла оттуда в купальнике...
--
С правого борта... и не отплывай далеко...
--
Не волнуйтесь, не волнуйтесь, Алексей Иваныч... как договорились... не волнуйтесь, я c Оки, я как пробка на воде... - повторяла она скороговоркой. Машина сбавила обороты. Буксир чуть полз, еле покачивая бортами... она спустилась по верёвке и без плеска погрузилась в воду, отплыла на десяток метров и легла на спину, раскинув руки... "Лёша, Лёша, - стучало у неё в голове, - я пришла, Лёша... слышишь, я пришла! Ты нужен, нужен мне, слышишь?! Я без тебя никак... - Брызги падали на опущенные веки. Время сместилось и так уплотнилось, что стало давить на неё сверху, будто заталкивать под воду. Ей казалось, что это он, Лёша покачивает её на руках, что не вода, а его губы ищут и щекочут ей шею, грудь, живот, пальцы ног... вот сейчас она крепко зажмурит глаза и погрузится куда-то, где растворится вместе с ним навсегда в невыразимом счастье... навсегда, навсегда... где есть всё и нет ожидания... тупого изматывающего ожидания, на которое больше нет сил... она перестала двигать ногами, они начали медленно опускаться, а тело солдатиком погружаться в чёрную глубину. Над поверхностью, как поплавок, плавно вверх - вниз покачивалась теперь только макушка её головы с всплывавшим и тонувшим пучком волос, перетянутых красным шнурком... "
--
Эй, эй, Вер Иванна! Эй, не дури, как договорились, слышь чё говорю! - и спасательный круг с привязанной верёвкой шлёпнулся рядом с ней, окатив брызгами... Она открыла глаза, сделала несколько движений ногами, выпустила изо рта струйкой солёную скопившуюся воду и, нехотя, закинула согнутую в локте руку на обод круга... На палубе она отирала тело, плотно прижимая ладони к купальнику и выдавливая из него воду
--
Не сердитесь, Алексей Иваныч. - Всю обратную дорогу они не разговаривали. Когда буксир причалил, она вытянула из сумочки заранее свёрнутые трубочкой деньги и протянула стоявшему рядом капитану. Он отрицательно покрутил головой и отвёл её руку.
--
Не надо...
--
Как договорились, - возразила Вера
--
Нет. Не надо...
--
Ну, хоть помянуть возьмите! - не дала она договорить
--
Помянуть надо... но у нас итак на помянуть найдётся... - они замолчали, и она всё никак не сходила на берег, - Ты не спешишь, говорю? - спросил Алексей Иваныч, и она пожала плечами, мол, а куда мне спешить? - Ну, так пошли, помянем... - он пропустил её, и они спустились в кубрик...
--
Неудобно как-то... - слабо возразила она уже внизу
--
Чего неудобно? Неудобно... - ворчал хозяин... Вишь, как вышло... Я так понимаю, что житья тебе нету... а ты не отвечай... тут таких, что своих по берегу ищут, знаешь, сколько попроиезжало сразу, как война кончилась... теперь меньше стало... время уходит... а беда - она никуда не девается - кто сына, кто мужа, кто брата... все знать хотят: где? Если б не приказ сдать город, может, ещё и похоронили бы толком, а так... немцам-то наши ни к чему... а не нашла ты нигде, потому... как тебе объяснить... ты ж прикинь: это там лежат, которые назад брали город... которые наступали. Тогда-то земля обратно наша стала, ну, понимаешь... теперь?
--
Что ж, из тех, кто защищал, никого не хоронили? - глянула исподлобья Вера
--
Почему же? Хоронили! Очень даже хоронили! Не всех, конечно... и тех, кто морем отступал не сочтёшь тоже... Много тут везде полегло ... Только гранитов тогда не ставили, - палку с фанеркой, да карандашом химическим надпись впопыхах, а кого и просто, как безымянного... ты представь, что тут было! Подумай!.. Всё перепахано... и земля, и море...
--
Да... - протянула она, - умом понимаю...
--
Не обижайся... Погоди... я может, не так толково объясняю тебе... погоди...
--
Да что вы! Что вы! Итак вам спасибо огромное...
--
Ладно, спасибо! Присаживайся вот сюда в уголок, там помягче... по-солдатски, конечно, по-походному у меня тут, да не в этом дело... Он достал бутылку водки, не спрашивая налил по трети два гранённых стакана, развернул золотистую копчёную рыбину, нарезал крупными кусками прямо на газете, и сам, наконец, присел за столик напротив гостьи, - Ну...
--
Его тоже Алексей звали... как вас... Алексей Соколов... - сказала Вера. Он молча поднял стакан, посмотрел ей в глаза и выпил... она следом, не примеряясь, опрокинула свой разом и придавила губы тыльной стороной ладони...
--
Это по-нашему... - похвалил капитан, - ты, милая, не стесняйся... не смотри... - он запнулся и не сумел подобрать слова, - тут все свои, и поймёт тебя каждый, потому горе у нас одно... общее..
--
Спасибо вашему другу... - выдохнула она
--
Петру, что ли...
--
Ну, который свёл нас... как сказал "надежда есть... пойдём со мной... кореш у меня тут в войну плавал..". у меня внутри оборвалось что-то... надежда... это слово такое... страшное...
--
Да... правда... он местный, знаешь... у него погибли все... здесь вот... недалёко... и жена, и дети... а он, вишь, остался... так бывает... они на гражданке, а он в окопе... его ранило - в тыл оттащили, а они под огнём были... в подполе хоронились... ну... там и остались, значит... - он снова налил по трети стакана и сидел понурясь...
--
И, почему пошла? - Тихо удивилась Вера, - За какой надеждой, дура...- они оба подняли стаканы, выпили и сидели, глядя в стол... с непривычки хмель ударил ей в голову.
--
Петро - мужик правильный - зря не болтает... знает, сколько тут на дне лежит... - вздохнул капитан. Она смотрела на него, такого же неухоженного как его посудина, заросшего рыже-ржавой клочковатой щетиной, и вдруг заговорила. Говорила, задыхаясь, и сама удивлялась словами, которые вырывались из неё, и не оставляли времени, чтобы глотнуть воздуха... как тогда, в сорок пятом, когда тарелка вдруг захрипела в неурочный час и выдавила это долгожданное и страшное слово Победа... она орала будто за все годы сразу. Орала одно слово Лёша, Лёша - в два выдоха: Лё-ша, Лё-ша... без перерыва, без права вдохнуть, потому что незачем, потому что победа, и всё! Всё! Больше ничего не будет: ни войны, ни надежды... она так орала, что весь барак сбежался и орал вместе с ней, выл нечеловеческим воем, чтобы выплеснуть вырвать, вывалить из себя всю скопившуюся за четыре года нестерпимую терзающую боль...
Когда Катька-фельдшерица вкатила ей в руку здоровенный шприц "коктейля", она вырубилась начисто - лежала пластом с закинутой головой и будто не успевшим закрыться орущим ртом.
На вторые сутки вечером она очнулась. В полумраке на занавесках проявились цветы, и она их не узнала... вроде своя комната - а не узнала. В себя пришла, когда взглядом наткнулась на ходики: "Ёшкин кот! Через час на смену!.." За четыре года у неё такой рефлекс появился, как у павловской собаки...
Четыре года - день за днём на заводе месила жёлтую кашу и формовала какие-то секретные изоляторы. Четыре года... по ночам ревела втихомолку: от щёлочи кожа на руках так зудела, что до крови её раздирала... и чем больше драла руки, тем настойчивее проявлялось убежедние, что это хорошо - пусть, пусть, так даже лучше! Вот заберёт она на себя часть боли, и ему там меньше достанется...
А потом пришла похоронка. И жизнь остановилась. Время текло изнуряюще медленно, а жизнь стояла на месте... как перон из окна тронувшейся электрички. Только по ночам иногда будто выстрел - то его усы шею щекочут, или запах родной опахнёт... и потом до серых окон не могла забыться от пульса в горле, и как ни крутилась, он стучал в такт монотонно и гулко простое двусложное имя...
Она никому никогда так не рассказывала... зачем? У всех же вокруг было то же. От этого ни какой-то добавочной боли, ни успокоения, мол у всех так, просто ничего другого вокруг, а такая вот жизнь... и другой она не бывает и больше никогда не будет...
Когда к знакомым мужья вернулись, а кто и новыми обзавелся, она совсем из ряда выпала, не могла смириться с одиночеством, не могла представить даже, что можно что-то начать снова: слышать чужой смех рядом, чувствовать другой, а не его запах, бродить, аукаясь с кем-то другим по лесу, а встретившись, наконец, на какой-то полянке, прижаться друг к другу будто не виделись вечность... и потом упасть в траву хоть навсегда...
Она говорила и одновременно слышала все эти удивительные слова... откуда они в ней? Когда скопились?
И время никак не унимало боль. Теперь она знала, что враньё это всё, что боль проходит... Ну, нет! Может, у кого-то, может... и как-то тянулись годы, а оглянется, бывало: и всё там же, в сорок пятом... Безвременно. Безысходно. Бесконечно...
--
Горе... - невольно вырвалось у капитана. - А Вера уже не могла остановиться
--
А тут недавно совсем мне приснилось или привиделось, сама понять не могу, но так явно, что я даже вскочила с кровати: Лёша стоит напротив и улыбается! Темно! Ночь посерёдке, а он в гимнастёрке, ворот растёгнут и улыбается: - Что ж ты не приходишь? Ко всем приходят, а ко мне - нет... я что, больше тебе не нужен? - Ну, тут меня взорвало будто!... а сзади него, знаете, волнуется что-то, не пойму: не то облака, не то вода... и он отодвигается, отодвигается и бледнеет, бледнеет - будто в туман уходит. И всё...
Я на службу кинулась. А начальник ни в какую не отпускает... план, да то, да сё - прав, конечно! У него своё, а у меня своё - такая злость взяла! Не отпустишь - так уеду! Позабывать всё люди стали! Уеду... а куда, зачем? - сама не пойму! Куда он меня звать-то мог, думаю? Где воевал, конечно. Ходила тут в архив, в военкомат, показывала похоронку - больше-то у меня нет ничего, а все в ответ только сочувствут да руками разводят. Я тут все братские могилы обошла, по нескольку раз перечитала списки сверху донизу, водила пальцем по каждой строчке, думала: а вдруг не по алфавиту выбили фамилию... Соколов, Соколов...
Вот тогда меня ваш Петя и встретил со своей надеждой... - она совсем обессилела и замолчала. Капитан тоже молчал. Шевелил губами. Крошки собирал щепоткой на столе, потом налёг на него грудью, чтобы приблизиться к ней.
--
Ты, Вер Иванна, вот что... человек грамотный, настрадавшийся... сама в толк возьми... Нельзя сравнить ни дня с промежутком хоть в месяц, а не то что в год или десять. Всё, что тогда правдой было, по-другому, может показаться: как придуманное, чужое, прости господи, мол так не бывает, а то ещё стыдно станет, а за что и не скажешь... Что было, лучше не трогать, не копаться там и не прилаживать это вот "бы"... Зачем? Чтоб душу терзать?.. Чё ты "там" теперь изменишь! - Она молча смотрела ему в глаза и чувствовала, как уходит боль, будто исторгла сейчас из себя злую, едкую тяжесть, и спокойствие заполняет всё внутри от сиплого капитанского голоса, - ты сюда, Вер Иванна, не езжай больше. Опять потянет... понимаю... да, понимаю я: будто ты с Лёшей своим снова побудешь... а ты не приезжай... отпусти его, бога ради! И он тебя тогда отпустит... Жизнь-то всё равно не переспоришь, и над ней победы не бывает... Нет. Не бывает. Сама знаешь...