На исходе сырого ноябрьского дня, когда свет чуть живой пробивается сквозь занавеску и тишина наполненна тенькаем капель с крыши, стуком ветки о стекло, сиплым свистом далёкой электрички, она оказывается вовсе не "мёртвая", а становится от этого какой-то полой и просторной. Тогда в неё начинают незаметно вливаться ручеки памяти, и сам вместе с ними попадаешь в прожитые годы трудного невозвратного детства...
Снег шёл третий день. Из белых снежинок получалась серая сумеречная завеса, и сквозь неё туго пробивались дома, деревья, заборы, дорога, непрерывно посыпаемая неутомимым снежным дворником - машины редко проезжали в той стороне посёлка, а за одинокими прохожими оставалось немного следов...
Матери надо было в поликлинику на ту сторону железки, как раз напротив станции - у неё от холода и вечного стояния на работе стало совсем плохо с ногами... инвалидность не давали, а до пенсии... что и думать, как далеко...
--
Вам необходим курс физеотерапии, тепло и сидячая работа, - равнодушно бормотала врач Суркова, не отрывая пера от истории болезни, а потом долго смотрела на молчавшую пациентку...
--
Как же я доберусь... до вас... - мать сидела и теребила платок на коленях
--
А на работу, как вы добираетесь?... вот бюллетень на неделю... и извольте каждый день на процедуры... это не каприз, а приказ...
--
Может, таблетки какие? - с недеждой спросила мать
--
Таблетки только боль на время снимут, а вам лечиться надо... вообще, в санаторий лучше...
--
В санаторий, - мать усмехнулась, - вы же знаете, доктор...
--
А что я знаю? Подайте заявку в завком - у нас в стране лечение граждан бесплатное... - от разговров дело не двигается. До дома мы тогда добирались часа два. Обледенелые ступеньки тоннеля под железной дорогой матери было не одолеть, а через переезд лишние полкилометра тащиться... тогда мы отправились "народной тропой": вскарабкались вверх по насыпи на четвереньках, перековыляли две рельсовых колеи и съехали вниз на другой стороне по желобу, продавленному в сугробе задами многочисленных пассажиров с электрички...
Вот оно - откуда-то из эфира вознакает напряжённое лицо матери со впалыми щеками и рядом мальчишки Петьки с головой, давно остриженной под нулёвку и уже изрядно обросшей...
На следующий день я, Петька толкнул в бок на переменке Соломатина:
--
Шурка, матери в поликлинику надо...
--
И што? - у Шурки щёки надувались, как у сурка
--
Как она добираться-то будет?
--
У меня лошади нету... - усмехнулся Шурка, - у деда была лошадь... я, правда, не видал... до войны ещё... её, говорят, в колхоз забрали... Вот тебе и как?
--
Ну, ты мне друг или нет?! - обиделся Петька
--
И што?
--
Ну, што, што...
--
Давай её на санках отвезём... - предложил Шурка...
--
На каких санках, на детских что-ли? Так у неё ноги болят, куда ж она их денет?!
--
А я почём знаю... - он долго молчал и потом выдал, - а давай мы на санки положим доски, они длиннее станут...
После уроков мы голопом полетели домой, схватили по грбушке и потом вдвоём тащили санки, впрягшись, как бурлаки, с перекинутыми через плечо лямками из толстой бельевой верёвки, которую Шурка срезал по дороге во дворе заколоченной на зиму дачи...
Он сопел и чертыхался, когда оскальзывался на невидимых под снегом накатах. Я молча и незаметно оглядывался на сидящую сзади на санях мать, и какая-то непонятная жалость сверебила внутри. Краем глаза можно было схватить на ходу её напряжённое лицо под козырьком платка, как она чуть наклонилась вперёд к вытянутым ногам, будто хотела дотянуться лбом до коленок, а опущенными руками вцепилась в доски, на которых сидела... сначала было слышно её чуть испуганное "ой-ой", когда санки наклонялись и юзили на неровностях дороги, потом она приспособилась, и сама чуть подавалась в сторону обратную наклону, чтобы не соскользнуть в снег...
Квадратная тётка в зипуне с двумя сумками в перемёт обогнала и, полуобернувшись, обронила: "вот удумали", кучка встречных прохожих, видно, с только пришедшей электички, отступили на сторону в снег и пропустили санки. Улица шла, не петляя, и размывалась совсем близко впереди в сумерках снежной пелены и угасающего дня. В четыре совсем стемнело, и желток фонаря вдруг объявился над головой...
Вот они, вот: два мальчишки в коротеньких пальто с рукавами чуть ниже локтя, идут, не останавливаясь и не сбавляя шага. Верёвка сквозь худое пальто резала ключицу, и чтобы ослабить боль, приходилось на ходу подсовывать под неё рукавицу, а потом немножко вытягивать руку назад, чтобы освободить пальцы...
Какой-то дядька пристроился позади и не обгонял, уже долго слышалось его жёсткое покашливанье... но мы на это не обратили внимания... говорили о своём...
--
Знаешь, я решил после седьмого податься в ремеслуху... форму выдают... два года и уже зарплата будет... куплю мотоцикл с коляской, как у участкового мильтона... буду мать на станцию возить к электричке, а летом на рыбалку...
--
На рыбалку - хорошо... А учиться? - возразил Шурка, - моя хочет, чтоб я врачём стал... как Фльдман, помнишь, который меня в третьем классе от дифтерита спас... рыжий такой... здоровый...
--
Помню. конечно, - только это не обязательно
--
Что? - переспросил Шурка
--
Что, что? Учиться!
--
Ха! - возразил Шурка, - и кем же ты всю жизнь потом будешь?!
--
Кем буду!? - я тогда обозлился, - Кем захочу! У нас всем дороги открыты! Понял! Вон у Сталина только три класса образование, а кем стал?! Что? Молчишь? - в этот момент шедший сзади вдруг вприпрыжку обогнал сани и протянул руку, чтобы ухватиться за верёвку..
--
Давайте помогу! Вы куда, ребята?.. - но мы не успели ответить. Сзади раздался какой то резкий визг, сани перевернулись, натянутая верёвка дёрнулась, Шурка мягко шлёпнулся в снег, прохожий растерялся, шагнул назад, чтобы помочь матери, но она неожиданно ловко и легко вскочила на ноги, стала размахивать руками и наступать на мужика грудью:
--
А вы куда идёте?! - угрожающе сдавленным голосом кричала она, - А? Вы то куда, сами? Вам что от нас нужно?! Гражданин! Пристаёте к детям?! Идёте и валяйте себе в свою контору...
--
Какую контору? - опешил прохожий, - Я просто, как воспитанный чловек...
--
Знаем мы и воспитанных и невоспитанных... всяких повидали! - не унимлась мать и ещё пуще распалялась...
--
Ну, если вы так считаете... - стал отступать незнакомец, - я просто...
--
Да, просто! Считаю!.. до скольки? До трёх, что-ли? Видит же, что нам не по дороге, - неизвестно кому заявила она, - и липнет ещё... нашёл бы себе девку, а то к женщине с двумя детьми... Хотите, чтоб люди вам помогли дорогу найти, а?!- я молчал тогда и ничего не понимал... Она всегда была такая тихая и выдержанная! И как она могла так вскочить на своих больных ногах? Со страху что-ли!? У Шурки по-правде челюсть отвисла и тоненькая струйка слюны и тающего на губах снега бежала по подбородку из уголка рта...
--
Такого ещё со мной не бывало... - деланно веселился прохожий, - Ну и ну...
--
Не было - будет! - Ещё громче закричала мать. Он зло посмотрел на нас, жёстко сжал губы, двинулся вперёд и всё время оглядывался, недовольно крутя головой. И как только он повернулся уходить, мать за его спиной приложила палец к губам, а второй рукой предупредила, чтоб замерли - не двигались. Так мы и стояли пока его фигура в длинном пальто не размылась в снежном полумраке...
--
Совсем ты дурак, Петька, - горько напустилась мать и пошатнулась, - помогите же! Упаду сейчас... и как это я вскочила, - засмеялась она и покрутила головой. - Вот уж и вылечилась! - Когда санки снова двинулись вперёд и перед ней заколыхались спины мальчишек, она заговорила, будто рассуждала сама с собой:
--
Одиннадцать лет уже, здоровый мужик, а ни черта не понимает...
--
Чего ты? - обиженным голосом, не оборачиваясь, прогнусил Петька...
--
Ничего! - Опять обозлилась мать, - ты зачем это про Сталина, а?
--
Так в книжке написано! Правда!
--
Правда? - ехидно и зло прервала мать...
--
А где он сейчас?
--
Кто? -
--
Который писал?! А? Где, ну, где скажи! - голос её дрожал, и казалось, что вот-вот она заплачет...
--
Мам, ну чего ты? Объясни хоть...- Петька тоже чуть не плакал
--
Это старая книжка... Господи, где ты взял её... теперь уже так не пишут! А дураки повторяют...
--
Я ж не знал...
--
И ты, Шурка, - не унималась мать, - здоровый парень, не понимашь? Нет? И тебе мать не говорила, чтоб на улице языком не трепал... или вы не знаете, где отцы ваши! Напомнить! Два здоровых мужика, и такие балбесы... взялись везти - везите! Это ваша работа! А домой придёте... тогда, о чём хошь поговорить можем... теперь поняли?..
--
Да... - протянул Шурка... и добавил будто затверженные стихи - "потеряли бдительность"... правда ведь, подкрался сзади и подкараулил, - точно, шпион какой-то...
--
Шпион?! - ехидно протянул Петька, - Сам ты... - но вдруг осёкся и выдавил виноватым голосом: - Мам, не сердись только, ладно... - он обернулся, чтобы увидеть, как она крепко сожмёт веки в знак согласия, но лицо её было скрыто плотно прижатыми к нему руками в самодельных вязанных варежках.
Она сидела и тихо горько плакала.
На следующий день она меня не пустила в школу, а сама ушла на работу. "Сиди, Петька, и из дома, чтоб не высовываться - только в сортир и обратно! Усволил?!" Вернулась она рано. Я думал, мы опять потащимся в поликлинику, но она долго молча сидела, потом стала складывать вещи в чемодан и ничего не объясняла...
Через три дня мы сели в электричку... в чём были, будто ехали в школу и на работу. В руках у нас были две хозяйственные сумки и портфель. Чемодан с вещами почему-то остался дома, ключ от комнаты мать отдала соседке Вере. В городе мы втиснулись в общий вагон поезда на шумном вокзале и двое суток тащились неизвестно куда... мне с третьей полки не было ничего видно за пыльным, заляпанным окном... только грязные откосы и мелькавшие столбы, а ночью всполохи от редких фонарей на разъездах и полустанках.
Вышли мы на незнакомой станции в туман, как в холодном предбаннике, долго ждали автобус на привокзальной, пропитанной паровозным дымом площади, и тряслись на нём бесконечно долго. Я то утопал во сне, то внезапно просыпался, подброшенный на очередном ухабе, и снова проваливался в небытие. Какое-то равнодушие и гниль забили всё тело, ломило кости, бросало в пот и хотелось только спать - даже привычный голод больше не мучал...
Встретила нас женщина на сыром сером крыльце... мне показалось - очень старая. Они обнялись с матерью и заплакали...
Когда я проснулся, в комнате было темно... может быть, только вечер, или уже ночь наступила... они сидели через угол у стола с неубранной посудой, газета краем свисала с абажюра, чтобы свет не бил мне в глаза, дрова лениво потрескивали в печке... и невыразимо вкусно до судороги в челюстях от хлынувшей в рот слюны пахло печёной картошкой!
--
Да, живите, Господи... - говорила женщина и будто собирала крошки на клеёнке, - что длать-то будеешь? Жить на что?
--
Паспорт есть - устроюсь, - уверенно возразила мать. - Петька в школу пойдёт... я ему покажу ремеслуху... надумал тоже... Понимаешь, не могла я больше... страх из-за каждого угла за мной гонялся... ты что не помнишь Николая, он тоже всё правду искал и всему верил... и этот такой же...
--
А здесь, что? Лучше?
--
Феня, ты скажи... если боишься, мы уедем... - я зажмурил глаза и будто превратился в тряпичный мячик...
--
Маша, Маша, ну что ты, говоришь! Послушай себя... совсем ты не то говоришь!.. Живите, конечно, только конца-то не видно... что там, что тут... куда деться? Никуда не спрячешься...
--
Знаешь, Феня, ты права, права! Это, как последняя капля была... мужик этот... мне тогда и показалось, что никогда конца не будет, что каждый твой обычный шаг оставляет следы - против тебя, а каждое слово кричит против тебя и грозит расплатой...
Случилось чудо: отец вернулся из лагеряя, но никогда, до самой смерти ничего не рассказывал.