Правду говорят, что яблоко от яблони недалеко падает - правду. Да одно, как упадёт у ствола, так и останется, а иное: качнёт ветром ветку, и отлетит оно далеко-подальше, откатится по траве росной и затерятеся в ней - не поймёшь, с какого дерева упало, какого сорта будет...
Двое их у матери было - сёстры, только сводные.
Сложная жизнь у Екатерины Ивановны получилась.... Хотя, как посмотреть...
Из посёлка своего, в глуши затерянного, вылетела она на свет столичный одним махом и не пожалела. Виталик случайно в их краю оказался. Идея у него была жизнь сельскую облагородить: переселить всех в дома хорошие, и сразу, думал он, всё по-другому станет. Кто, как строить будет?.. покоя ему не давала мечта его: коттеджами Россию облагородить... он и диплом в архитектурном институте такой сделал, красиво всё и ново... Маниловы никогда на Руси не переведутся...
Ну и встретил он там, в посёлке судьбу свою. Только скоро треугольник у них получился неравносторонний и с тупыми углами вопреки всем законам геометрическим.
От мечты его закружилась голова у неё - она и слова то такого не слыхала: коттеджи, что за коттеджи? Но картинка, что Виталик нарисовал, ей очень понравилась, а уж про то, как внутри будет... представить ей невозможно было, но решила она, что другого раза может и не случится, а он так звал её в своё завтра, так красиво всё расписывал...
Жил Виталик в городе шикарно! Комната у него была в коммуналке. Тётка, родная сестра матери, успела перед смертью прописать его на свою "жилплощадь", и оказался он обладателем неслыханной роскоши: комнаты в "сталинском" доме с высокими потолками и всего одной соседкой, да ещё в самом центре города. Утром он уходил на работу, а вечером, когда возвращался, она была дома, ужин на столе, в комнате чисто... "Давай поженимся, - просил он, а она только мотала головой: - А чем так плохо? Вот устроюсь, тогда посмотрим!- Тебе учиться надо, а я работать буду! - настаивал он, а она опять крутила головой и возражала: - Я сама знаю!" У неё своя мечта была, свои планы зрели, только не могла она сформулировать их сразу, и как подступиться к ним не знала.
На фабрику она устроилась скоро и теперь первая утром вылетала из дома, а с нового года и вечерами возвращалась поздно - при фабрике был техникум, и её приняли среди года, как отличницу производства. Казалось, будто кто-то готовил её для существующей жизни, или она сама быстро ухватила суть её и всю душу вкладывала в свою карьеру. Она не карабкалась по ступенькам, не тяготилась неудобствами, компромиссами, которые позволяли одолевать барьеры, а будто только ждала их, и там, где другие не решались, ёжась от внутреннего щекочущего "неудобно" или "это ж не по-людски", она не раздумывая делала шаг и поднималась, поднималась, на удивление быстро даже тем, кто её поддерживал и толкал...
Сначала он тоже гордился её успехом, потом удивлялся скоростью, с которой она продвигалась и приспособленности к тому, что его коробило и отталкивало.
Ночью, когда он плотно придвигался к ней и хотел обнять, она выставляла навстречу локоть и говорила: "Виталик, ну, Виталик, погоди немного, я сегодня так устала, что и ноги раздвинуть не могу, давай до другого раза..." Он наивным простачком не был и скоро понял, кто у него отнимает его любовь и счастье, но что поделать - недаром Господь каждому даёт его собственную душу, а не делит одну большую на всех поровну. Не нравилось ему её увлечение деланием карьеры... а у неё ничего больше не было...
Через год она стала комсомольским секретарём в техникуме, а ещё через полгода освобождённым, диплом получила без задержки, распределилась без проблем на свою же фабрику, а там будто кто-то усадил её в кресло на подвесной дорге, и поплыла она уверенно в гору к вершине, надменно и презрительно поглядывая вниз.
Когда она пришла однажды навеселе и помахивала, как косынкой, какой-то бумажкой, оказалось ордером на квартиру в новом доме, он ничуть не удивился... но странно, что никакой радости не почувствовал, и понял, что это конец.
Дом стоял на окраине. Съезжаться она не захотела, "а зачем?", телефона у неё тоже не было... так и разошлись они тихо и без объяснений... сначала он дозванивался ей в кабинет, только редко ему удавалось застать её, а потом кабинет у неё поменялся, и номера не сказал никто, а его мужская гордость и тоска за голо взяли...
Если жизнь её на бумаге представить, ёлка получится: у комля широко ветки - соседей растолкать, да захватить места под солнцем побольше, а чем выше, всё круче круче вверх, и остановки лишь кое-где. Когда намекнули ей в высоком кабинете, что, мол, руководящему кадру семьёй обзаводиться надо, как положено передовому члену общества, она быстро нашла себе, на кого поставить, чтоб не мешал карьере, а тянул её. Да он совсем дураком оказался: дочка сразу родилась, и решил он жену дома усадить хозяйством заниматься, будто корову приобрёл. Не жалела Катя ни о чём, только боялась, как бы её развод не помешал ей - она дорогу будто зверь лесной чуяла. Да и то сказать в такую стаю попала, где, если не в морду вцепятся, так хвост отгрызут. Теперь уж она острожней была, обжегшись, да всё равно опять не повезло ей. Второй муж большим секретарём оказался, и дочку ей подарил быстро - хорошо вроде, да вдруг проштрафился сильно вольнодумством своим и в немилость впал, а ехать за ним в края дальние она не собиралась, это декабристкам впору, читала она про них, читала... по программе в партийной школе, потому и не хотела их дорожкой тащиться. Зачем? Теперь и сама она сидела на высоком кресле, те, кто снизу искоса поглядывали, не страшны ей стали, а наверху она уже ловко рулить и лавировать научилась...
Дома на косяках двери зарубки быстро вверх бежали, слева синим - Иришкины, справа красным - Машины. И недаром цвета разные - совсем они не похожи были. Может, оттого, что отцы разные? Да мать-то одна! Вот старшая по её стопам и двинулась. С детского сада ещё видно было: всегда впереди, во всём главная, хваткая, резкая, а если не по её выходило - губы подожмёт, глаза исподлобья колючие и никогда не заплачет. Наверное, Екатерина Ивановна её и любила больше... хотя трудно это решить матери. Просто понятнее ей Иришка была, и помогать ей в жизни легче было: туда звонок, сюда звонок... и всегда в порядке дочка... А Машка совсем другая. Тоже не жаловалась никогда, и характер крепкий, а как посмотрит иной раз - будто насквозь тебя видит, ежишься и крикнуть на неё не моги, а принуждать - упаси боже, всё равно по-своему выправит, тоже, значит, от матери взяла много...
Но дружить с детьми своими она не умела. Одевала, прихорашивала, на праздниках их всегда генералом была, что в саду, что в школе - старшая козыряла матерью, младшая стеснялась, а тепла ни от одной, ни от другой не было... Горько иногда ей бывало, особенно по ночам, или вдруг в дороге, когда машину покачивает и в сон кидает с утра, но она не успевала до конца додумать - времени не было... а путь, всё длиннее и длиннее сзади, и дорога всё дольше и дольше - незаметно это тянется, а потом раз: и стала дорога другая, и машины не те совсем, и время вовсе чужое...
Разом всё у неё рухнуло. То, что казалось вечным, только пыль оставило - так рухнуло, что не знаешь, как из-под обломков выбраться. Секретарей отменили, на кабинетах таблички перевесили, и здоровый амбал на входе в привычный дом смотрел сверху на неё без всякого подобострастия и кислой улыбки. Теперь старшая, которая со своими комсомольцами чем-то непонятным занималась, деньги доставала, покупала-продавала что-то... стала мать к делу прилаживать... только плохо у неё получалось... не в своей реке плыла она, всё время на мели оказывалась...
А Машка, так и корпела над своими цветочками - корешками будто ничего не изменилось. А что лесу, если пожара нету, - расти и расти. Университет закончила, в экспедициях побывала, диссертацию защитила, на гроши жила, писать стала, и о ней писать стали, за границу приглашать, сначала на конгрессы, потом поработать... и хоть казалось матери, что воспитала она дочерей патриотами, будто топром её рубануло, когда сказала Машка однажды, что уезжает... пока на три года по контракту работать, а там видно будет... Скандала не вышло, хоть и обозвала она дочь предателем, который в трудный час Родину покидает... "А ты её давно покинула! - оглушила её Машка, - ты её давно к себе в багажник своей "Волги" персональной положила и тащила оттуда, когда тебе надо, а ей-то что ты дала, своей Родине!?" На том и расстались...
Если бы Екатерина Ивановна постарше была, она бы, может, и смирилась, жизнь, мол, прожита, пенсия да старость рядом, а так... не могла она совсем молодая и сильная никак перестроиться, вцепиться в это новое время, как раньше бывало, будто вышибли из неё стержень какой-то. Гнуться она стала, а прогибаться не умела. Туда-сюда кинулась, а кроме как руководить, что она могла? А руководить другие взялись - молодые и беспринципные, как она сама, она их чуяла, легко распознавала, только не свои они были... ночами не спала, думала, думала, место себе искала - а не было ей места... то, что Иришка предлагала - всё не по ней, она не привыкла солдатом в строю ходить... "Списали. Списали просто" - так и твердила себе. Одна дочь за океаном, другая тоже съехала, снимала комнату где-то будто места в её квартире огромной мало...
А у болезни свои резоны - она в стае слабого ищет. И находит. Сначала думали у неё депрессия просто, а когда до сути добрались уже... страшно поздно было...
Куда кинуться? И кто ворошиться будет? Машка далеко. Иришка своими делами занята, а чуть вожжи отпустишь, понесут дни - не остановишь, на обочину вылетишь, не вернёшься. Да и что ей мать? Ну мать. Но не мама. Кто её научил жёсткой быть? Своего во что бы то ни стало любым способом добиваться? Кто? Кто шёл не оглядываясь - не друзья, а нужники кругом, вот и весь резон. Теперь-то наука её ой как впрок! Только это ж ко всем относится... скрепя зубы написала первый раз за три года сестре - предательнице, та откликнулась сразу, велела все снимки, что есть, все анализы прислать и приглашение выслала, чтобы визу оформить... А кому заниматься этим? И деньги откуда?
Много вопросов вылезло, а у Кати - никого. Дочь одна... а которая одна? Та что далеко, или та что рядом...
И тут вдруг Виталик объявился! Надо же! Как узнал, как жил?.. тихо жил, в загоне... а когда рухнуло всё, вдруг увидели: стоит он ничуть не запылившийся и всем его видно. Все вдруг в коттеджах жить захотели! Модно и удобно! И проекты его нарасхват пошли. И не то чтоб мечта его осуществилась, а такое с ним твориться стало, что и мечтать не мечталось!
Скорей, скорей - врачи торопили! Есть возможность - скорей её везите заграницу, спасать Екатерину Ивановну надо!
Скорей, скорей - Виталик торопил. Паспорт выправили, визу соорудили, Иришка опять к матери переехала помогать и ухаживать - мать всё же! Да и прописана она здесь в кваритре, где выросла... Машка прилетела, место в тамошней клинике заокеанской уже приготовила, таблеток навезла... скорей, скорей... вот подкрепится мама новыми таблетками недельку, чтоб долететь только, а там спасут! Обязательно!
Вот они билеты - первым классом, чтоб лететь лёжа, господи а цена то какая! Один билет - полмашины!.. А Виталик на что, а Машка? Он теперь архитектор модный, а она учёный на весь свет...
"Господи, Господи! - вопрошала про себя Катя, как же так вышло, Господи, со мной ли это? И рядом кто? Тех, кого при жизни не жаловала - всё о себе хлопотала, а они-то почему со мной? Господи, помоги им! Всем помоги им, чтоб вынести время это на себе ради тех, кто завтра будет!" Первый раз в жизни она молилась истово и первый раз в жизни не о себе молитва была её...
Когда кинулись искать паспорт и визу в день вылета - не было их на месте. Весь дом перевернули. Все бумажки и альбомы перебрали. Даже ящики комодные с носками и бюстгальтерами, даже банки с крупой на кухне... волновались, дёргались, старались виду не подать, чтоб больную не встревожить - найдётся, найдётся, не может быть такого! Это ж кто такую кару наслать может! Господи? Ты видишь, что твориться на земле твоей?
У Кати нюх, как у лесного зверя был, и когда поняла она, что дороги нет, - успокоилась и смирилась.
Тихая благость сошла на неё. Покой, что она не одна. Радость, что ничто больше не сможет раздирать её душу и не надо терпеть эту муку, сравнить которую не с чем, сознание, что всю жизнь, кроме детских лет в убогом посёлке, рвалась не в ту сторону...
Ушла она тихо, без суеты и никого больше не обеспокоив.
Через месяц после похорон Маша получила письмо. Виталий Петрович писал ей:
"Дорогая Мария Павловна, Маша, считаю, что должен сказать Вам две очень важные вещи: все потерянные документы я нашёл совершенно случайно, когда, сам не знаю почему, приехал к дому Екатерины Ивановны и поднялся в лифте на шестой этаж - они оказались на лестничной площадке в коробке с ненужными бумагами, дипломами, фотографиями Екатерины Ивановы, которые Ирина приготовила на выброс. И второе - то что, что я никогда в жизни никому не говорил: может быть, я больше всех виноват, что жизнь дорого мне человека так трагически сложилась и закончилась, потому что, если бы не я, не наша случайная встреча, когда Вашей маме было всего восемнадцать лет, она бы осталась в посёлке и никакая ржавчина власти не разъела бы её душу.