Возмутительно быстро промчалась неделя. Только вчера был понедельник, а сегодня опять суббота.
Человек долго стоял во дворе и смотрел, как падает снег. Ничего особенного не происходило, какая-то анемия расслабила тело, зрение расфокусировалось и не различало отдельные снежинки - пелена опускалась на мир с монотонным шёпотом, он прислушивался к нему, потому что казалось это голоса друзей, знакомых, многих окружавших его людей. Вот именно сегодня не в честь какого - то праздника собрались они вместе и все обращаются к нему, а он застыл и не знает, что ответить им.. каждому? или что-то сказать всем сразу - громко, очень громко, может быть! Он вздохнул и почувствовал будто обложен мягкой ватой, кажущейся невесомой и такой лёгкой, а на самом деле спелёнывающей движения и укорачивающей зрение и гасящей звук... "Ха!" - и вата, пропитанная этим звуком легко колыхнулась, влажно коснулась его щёк и скатилась долу... "Ха!" - ещё громче, и опять звук пропитал ближайший пух, отяжелил его и упал к ногам...
"Странно"... идти никуда не хотелось, а только вот так стоять, чуть опустив подбородок, чтобы не засып`ало лицо, и вслушиваться, вслушиваться, вглядываться куда-то в белое непроницаемое и бесконечное пространство...
" Нет же, нет... не буду я садиться... - читал я, как замерзают... не буду.... И мысли крутились, снежинками, снежинками, а они садились на прихваченные морозом щёки и уже не таяли, а соскальзывали с холодной кожи на выбившийся шарф и каким-то непонятным образом залетали за ворот на голую шею и укалывали её. А ноги вязли всё сильнее, всё глубже оставались лунки от валенок, и тут же обсыпающиеся края заваливали их, а потом позёмка заравнивала, планировала, шлифовала поверхность и плотнее, и плотнее укладывала рыхлые снежинки, обламывала хрупкие лучики, придвиигала их ближе друг к другу, утаптывала порывами ветра и превращала в твёрдый смерзающийся наст, который не пропускал вновь прибывших белых кристалликов, слабо процеживал морозный воздух, будто земля одела свежий плотный тулуп снежным мехом внутрь и хочет согреться. Пурга всё сильнее разгонялась по свежему насту, колола и била лицо, врывалась в рукава и сбивала своим напором дыхание - ледяной воздух сам вдувался в чуть распахнутые губы, они уже не чувствовали холода, а зубы стыло ныли, и кончик языка, прикасаясь к ним, непроизвольно отскакивал обратно и притулялся к тёплому нёбу.
Казалось в мире осталось только одно стремление у всего живого и неживого: найти и схранить крупицы тепла, не дать белой робе стать саваном.
А потом вдруг в этом несфокусированном пространстве мальчик в фуфайке из чёртовой кожи с вытянутыми локтями полусидит, привалившись боком к стене, опираясь о неё плечом и головой, и неловко скрючивши ноги. Он устроился в коридоре на протёртой ковровой дорожке возле чуть приоткрытой двери, закрыл глаза и замер, только полусогнутые пальцы, будто обхватившие что-то, шевелятся в непонятном ритме. Но если внимательно вглядеться и вслушаться, их движение размеренно звуками, доносящимися из комнаты, а мальчик будто ставит их на лады грифа, который держит сейчас его рука, гриф сопротивляется, выскальзывает, задирается вверх, и уже не хватает длины руки, выворачивается кисть и больно запястье... и тут бесшумно открывается створка двери и высокий человек нависает над ним...
- Ты почему на полу? - мальчик открывает глаза, медленно отводит назад голову и ничего не может ответить, потому что от этого наклона у него сжало горло и даже набежавшую слюну сглотнуть не удаётся. А человек неторопливо разглядывает его:
- Ты учишься в нашей школе? - мальчишка опускает голову, медленно поднимается и молча, понурившись, стоит перед вопрошающим его мужчиной. Как это так удаётся сейчас ему посмотреть на себя того, давнего со стороны... и так видно вдруг всё отчётливо и ярко! Может быть, от этого нереального света, набитого ватой тишины? Всё толково упаковано, чтоб не разбилось, не расплескалось - и звуки и краски
- Ты меня ждал? - говорит мужчина, и он чуть заметно кивает головой, потратив на этот кивок столько силы, что сразу взмокает спина и к ней прилипает к рубашка, - Ну, заходи, поговорим... - и он ступает в сумрачный класс, о котором мечтал... Там сидит похожий на него мальчишка, в такой же курточке из чёртовой кожи, с такими же вытянутыми локтями, фиолетовой кляксой на рукаве и гитарой на коленях. Он положил подбородок на её обечайку и поэтому смотрит исподлобья. - До завтра, Игорёк, - говорит мужчина, - про гаммы не забудь... Поторопись, пожалуйста! Нам поговорить надо... пока Василий опаздывает, - и он возвращает взгляд ему, стоящему сзади...
Так они и длятся с тех пор эти минуты, счёт которым он давно потерял. Теперь он стоит здесь и смотрит через годы на Александра Михайловича, как смотрел тогда на него снизу вверх и ждал, и ловил каждое его слово. Он давно уже стал старше, а всё улетает туда в трудную минуту и ждёт его "взрослого" совета.
Когда холод перестал пугать и сковывать, стало так легко и уютно... Шуршание снежинок убаюкивало и чьи-то синие глаза, похожие на мамины, всё время светились впереди, будто раздвигалась пелена, и было видно их в нерезко очерченное окошко, как в конусном луче проектора в накуренном кинозале.
- Куда ходи? Зачем ходи? Такой маленький один ходи? Нельзя такой один ходи! - И слова эти складываются из шуршания, только это шуршит не снег, а у него на спине, по которой старик водит чем-то скользким и горячим, а нос уткнулся в какую-то шкуру, и ничего не видно и невозможно повернуть голову, а лицо всё влажное от выдыхаемого в эту шкуру воздуха, и из глаз выползают слёзы и тоже растекаются по влажным щекам... - Нельзя один ходи! Такая погода нельзя ходи! .. - пахучее облако опускается на него, и опять белая пелена застилает мир, и только видно мамины глаза, идёшь к ним туда, где их видно, а они отодвигаются, отодвигаются, а ты идёшь, идёшь, и знаешь, что будешь идти...
- Я понимаю, ты не просто так хотел меня видеть? - и мальчишка чуть кивнул головой, - Хочешь учиться играть на гитаре? - и мальчишка снова кивнул, - Понятно. Время такое - все сейчас хотят играть на гитаре почему-то...
- Я давно хочу...
- А что же сразу не пришёл, ты у кого в классе...
- У Василь Иваныча...
- Прекрасно... а чем же тебе баян не нравится?
- Просто меня на гитару не взяли, а на баян пропустили
- Покажи руки! - вдруг другим голосом командует Александр Михайлович - и кладёт на свои ладони, протянутые мальчишкой руки... - А что у тебя с пальцами? - мальчишка поднял на него глаза и процедил жёстко сквозь зубы:
- Отморозил...
- И как же...
- Я сумею, сумею, - перебивает он, - вы только поверьте мне, я сумею! - он уже бормотал скороговоркой, и чувствовалось, что вот-вот прорвётся сквозь слова что-то еле сдерживаемое и тугое...
- Такие пальцы... ну, попробуй их разогнуть... совсем, совсем, чтобы кончики даже вверх приподнялись... иди сюда... положи ладони на стол... а теперь попробуй... это трудно, старайся... старайся... напряги... сильно... - но у него ничего не получилось! Он вдруг рывком схватил свою сумку, валявшуюся под стулом, и дернулся к двери, - Стой! - мальчишка вздрогнул от этого окрика и резко остановился - Одна нога впереди на носке и вторая, чуть оторвавшаяся от пола, - сзади... - Ты чего это, а? Я ж с тобой разговариваю, а ты бежать! Давай так: уважать друг друга... думаешь, я тебя первый раз под дверью вижу? Ты тут уже третий месяц пропадаешь! Как у тебя с сольфеджио?
- Нормально...
- Нормально. А живёшь с кем?
- С родителями...
- А что родители делают? Музыканты? - мальчишка покрутил головой
- Мама лаборантка... а папа... - он заямялся
- А папа? - повторил взрослый
- Болеет, - продолжил мальчишка.
- Инвалид?
- Нет. Просто болеет...
- Ну... - взрослый ждал продолжения, и мальчишка посмотрел ему в глаза.
- Он в лагере был... в немецком плену сначала три года... а потом... потом в советском... и мы туда к нему поехали в Казахстан... там вот... - он протянул свои руки...
- Понятно, - сказал взрослый и отошёл к окну. - А инструмент у тебя есть? - спросил он, и звук долетел к мальчишке, отражённый от стекла...
"Бабочки тоже так порхают, - думается ему, - неуловимо, как снежинки на ветру, а потом залетают на свет и стараются вырваться сквозь стекло, о которое бьются... много, много бабочек. Вот они летят со всех сторон и ударяются о его лицо, ему жалко их, они тают, и становятся мокрыми щёки... Что это? Он плачет? Нет. Это снег. Замечательный тающий снег, засы`павший всю его жизнь...
- Как Джулиани? - слышится ему, как повторяет вопрос Александр Михайлович, - и как Сеговья... - он пристально смотрит на мальчика, - А ты знаешь, Серёжа, фламенко умеют играть только там! Да! У них, наверное, есть такой ген "фламенко", и он...
- Разве вы сыграете хуже? - перебивает мальчишка
- Я?! - удивляется Александр Михайлович
- Вы такой знаменитый!..
- "Быть знаменитым - некрасиво!"
- Красиво! - перебивает Серёжа... - очень даже красиво...
Что-то изменилось в мире. Человек открыл глаза и понял: снег перестал. Всё белое, округлое, новое... "Может быть, всё не так было? Может забылось? Может, это пустые страхи?" Он стащил с руки брезентовую рыбацкую рукавицу, подбитую изнутри настоящей овчиной, холод сразу иголочками впился в подушечки пальцев, но он, не обращая внимания, двинул кисть чуть вперёд, ладонью вниз, растопырил пальцы и напряг их, тогда заметно стало, что они выгнулись вверх от ладони, и глазу его показалось, что самые их кончики задираются ещё и ещё выше. Это длилось мгновение. Но разве больше нужно, чтобы вспомнить самое главное.