Матери никогда не умирают. Сначала они нас в себе носят, а потом, с момента рождения, мы их образ в себе. Даже не образ - это и словами не объяснишь: в нас они. "Ой мамочка!" "Мамочки мои?!" - помните да? А когда болит или рушится что-то: "Говорила мне мама! Говорила" и в тоску, и в радость: "Эх, посмотрела бы мама!"
Глаза её помню с самого раннего детства. Сколько мне было? Пять? Шесть? Для меня у её глаз всегда одно и тоже выражение - когда отца забирали, так она смотрела. Бывало она даже смеялась потом, радовалась чему-то, не может никакой человек всё время в тоске пребывать, не может. А глаза могут. Она смеялась, а глаза всё равно были такими, как в момент, когда его от неё отрывали. И я от этого её взгляда за всю жизнь не смог отвернуться. Когда отца не стало в доме, она на меня тем же взглядом смотрела. - будто вот сейчас и за мной придут. Уже времена другие настали, а взгляд её никак не менялся. И что бы я ни делал, где бы ни был, с кем бы - она всё видела, и никогда по её взгляду я ничего определить не мог, потому что он не менялся. Вот состарился уже, и матери давно нет на свете - это для других, а на самом деле - я всё тот же мальчик, и смотрит она на меня, как в тот самый момент, когда отца забирали, и может быть, думает: "Зачем я тебя родила на этот свет, разве он белый?"
С Галей мы так любили друг друга, что не могли места себе найти никак. И под всеми мостами поцелуи наши остались, и в киношках, и во всех подъездах стены мы обтёрли, и во всех музеях шаги наши, и на всех улицах шепот и смех счастливый... И нос мой всегда щеку её холодную чувствует, а рука - горячую руку - ладонь к ладони, а пальцы между пальцев.
Мама её любила тоже, говорила: "Вот и мне дочка будет!" - сама-то она только меня родить успела, отца забрали, а больше она ни на кого и не посмотрела до конца жизни, а если бы и посмотрела своим взглядом, врядли бы кто решился рядом с ней жить... Они тогда двоих из жизни вырвали, как отца не стало...
Наутро мы снялись и уехали. Ушли из дома рано-рано. Чтоб не достали нас. Как были в стареньком ношенном... на дорогу скипку хлеба взяли - и всё... Ещё туман серой краской пропитал воздух, казалось, его капельки так и плыли медленно сверху вниз к реке, на тот берег, и потом он будто подбирал подол длинного платья и входил в лес, а там прятался за кустами.
Соседи уцелевшие через много лет рассказывали, что они снова пришли утром, долго в дверь колотили, войти хотели, раз уж нас нет - это они сразу поняли, - так хоть найти что-то. А замок открыть не могли - отец его сам делал. Слесаря местного вызвали, да и он не смог. Пришлось дверь монтировкой отжимать, наличник оборвали и ворвались... Говорили соседи, что матерились они очень и ни с чем ушли... а дверь открытой так и бросили, с досады что-ли, или по расхлябанности... чёрт их знает. Мы туда больше не вернулись...
Я это однажды рассказал Гале - до того ни с кем не делился. Она меня спросила просто, почему у мамы взгляд такой - заметила. Как не заметить. Ну, я что знал, рассказал ей. Уже времена другие были. А до того, хоть мама никогда меня не учила никому ничего не рассказывать, молчал я. У других слышал, как родители моих товарищей наставляли, чтоб на улице, на людях не болтали. А мне - никто, никогда... а кто - никто?.. Мама.
За десять лет, что отца не было, осталось у нас две бумажки. В первой врали, что он умер от сердечного приступа, во второй, что никогда он английским шпионом не был. Похожи они были только тем, что в них подписи неразборчивые, да и зачем нам имена писарей этих. Они видно совсем отупевшие были от такого обилия вранья и ничего добавить бы при встрече не сумели... ни где, ни как...
Если ж от сердечного приступа - лечил же, значит, кто-то, спасал.. а потом и хоронили... и люди вокруг были... не всех же в пыль стёрли... мать найти хотела, узнать хоть что-то...
А Галя всё видела это, конечно, и однажды сказала мне, что детей не хочет... Мы ещё не женаты были. Так вот просто и огорошила. Если уж с нами случится, как с отцами, - что делать?! Мы то ведь родились уже, а чтоб она на такое своих детей обрекла - ни за что! И убеждал я её, и просил, и доказывал, мол времена другие, мол, не бывает два раза одно и то же в истории, а она, как каменная становилась - "ни за что"! Я то и не думал об этом. Но женщины по-другому на жизнь смотрят. И вот она мне сказала такое, что у меня всё внутри выгорать стало. Выгорать, потому что ненависть какая-то, чёрная ненависть заполнять душу стала. То есть они не только отца убили... и мать... но и на меня, на Галю их проклятье накатило... и дальше, значит, волна пойдёт, потому что не родятся мои дети, значит! Мамины внуки... И я ненавидеть стал... вместо любви меня ненависть наполнять стала и вытеснять из меня Галю... потому что для меня было любовь - Галя, а Галя - любовь. И я думал: не может быть этого! Как это, чтоб детей не было? Вот поженимся, и она обязательно передумает! Обязательно! Ну, как же иначе?!
А вышло всё, как она говорила. Женщины вообще сильнее. Это я по себе сужу. Ни за что мы сговорится с ней не могли - у неё такие доводы были, что устоять невозможно. Я словами, а она прикоснётся, поцелует, прижмётся... и всё.
А мама, видно, знала, что уйдёт она. Никогда не говорила, как другие, про внуков, никогда не намекала, не вмешивалась, но так смотрела, как когда в последний раз видят. Она всё наперёд знала. И мне её взгляд передался...
Ушла Галя. Она поняла, что меня несчастным делает. Не мог я жить - так детей хотел. Мне казалось, что этим я хоть как-то... как это объяснить? Что в моих детях отец останется, а значит, не смогли они победить его - убить! Нас всех убить. Ненависть, говорят, неплодотворное чувство, она только сжигает всё и разрушает. А я не согласен. Врага ведь всегда ненавидят! Сколько нас в школе учили этому... и я их ненавидеть стал всё больше и больше. За всё... что тут объяснять! А ещё, что и меня детей лишили от любимой женщины.
Как бы это описать для других на бумаге. Наверное, писатели этим и занимаются - верят, что их слова подействуют! Нет. Не подействуют. Хоть всё будет из жизни и правда - а не подействуют. Они поэтому и не боятся творить такое. Всё забывается. Время проходит и переодевают его в другое платье -"поприличнее", чтобы глаз не раздражало, а так всё гладенько, по фигуре, ну, складочки, ну, чуть провисло - ничего: следующие придут, ещё подправят. И до внуков уже доходит время совсем в другом виде... И войну не мы выиграли, и не Великая она для кого-то, и не Отечественная, и Холокоста не было никакого, а Бухенвальд так просто рай немецкий, и Колыма, оказывается, солнечная...
Всё так покрасили...
А где же мне внуков этих взять было...
И Таня появилась. Но мамы уже не было. Она вся через свой взгляд ушла, утекла туда, где отца увидеть можно. Не знаю, встретились ли они... а когда мой первый мальчишка на свет появился, заплакал я. Все думали, что от счастья, от радости, да, вовсе нет - что мама его не увидела.
Это ж как посмотреть на всё. Вот он родился: сыном стал, а внуком нет! И никогда им стать не сможет. Потому что и у Тани моей сюжет такой же... и никакой дед его на коленях не поподкидывает, на шее верхом не покатает и в ззопарк не сводит, и не узнает он никогда этого сладкого слова внучек, а как без этого потом своего внука тёшкать будет?
И ненависть моя не ушла совсем. Глубже запряталась, внедрилась, втекала в каждую жилку, впитывалась в капиляр каждый... а потом, когда говорить стали, что не упоминать Сталина великим, это значит, не признавать достижения Родины... совсем меня эта ненависть скрутила... Это ж, получается, на сколько поколений он сапожищем своим с блестящими голенищами наступил! Это достижение выходит?! И как мне забыть всё это? И смотрю я теперь маминым взглядом на новых, кто врёт про это, - они же ещё более страшные! Вроде не забирают никого, ну, так по мелочи, дверей не высаживают, не прибегают наутро, чтобы всю семью заграбастать и извести, а только врут - платье новое шьют времени, а ещё при этом мозги людям фейсбуками и твитерами заморачивают, и пластмассой всё заменяют, всё! И чувства тоже! А значит, и мозги заменят скоро!
И тогда перестанут на мир вокруг смотреть люди маминым взглядом. Просто кончится мир. Жизнь эта кончится! И может, права была Галя? Но и её уже не спросишь - нет её, и не поспоришь с ней...
Но иногда на улице я встречаю людей с маминым взглядом... и не жалею их. Я знаю, что значит этот взгляд, но не жалею! Нет. Они мне дают хоть немножко веры, что не всё кончилось, и не смогли растоптать они до конца жизнь нашу... я знаю, что и у меня стал такой же - мамин взгляд. Это она из меня моими глазами смотрит... и мы на улице узнаём друг друга - люди с такими взглядами... А если что - ещё отцы наши из могил встанут! Их же много там, больше чем этих, и терять им уже нечего... и нам тоже... потому что болше всего в жизни я теперь хочу, чтобы у моих внуков такого взгляда не было. Никогда. Больше всего на свете... Никогда такого взгляда не было...