Воспоминания детства и формулы, о которых не задумываемся, остаются нам на долгие годы из первых лет жизни. Мама часто говорила: "Хорошо там, где нас нет", и, если вздыхала после этого, значило, что у нас уж совсем плохо или хуже некуда. А иногда она укоризненно кивала головой и добавляла ещё "ага" или "ну, да" - и это значило, что нечего жаловаться на жизнь, лишь бы хуже не было...
Формула эта осталась не только в памяти, она стала главной точкой отсчёта на невидимой шкале судьбы и часто помогала понять самого себя...
Если брести вдвоём по старой 1-ой Мещанской вдоль деревянных домиков, врастающих в землю, и заглядывать в окна, ёжась от холодного ветра и кисейного назойливого дождика, обязательно потянет туда: в тёплый, спёртый, отдающий нафталином и перетрумом воздух, под вылинявший жёлтый абажюр, где на столе чай в потемневших подстаканниках, рядом в полусвете конусная пирамида подушек на высокой кровати с железной спинкой и латунными шарами на стойках, дремлющая на подоконнике под геранями кошка, кривой просевший пол с широченными половицами, покрытыми домотканным протертым и подбитым пылью половиком... ну, какие ещё приметы этой мещанской Мещанской... Как хотелось туда! Из бездомья и безденежья! На топорчащийся пружинами диван с валиками и высокой пузатой спинкой! Сунуть ноги в растоптанные чужие тапки, прижаться друг к другу боками, сцепив пальцы двух рук и положив голову на её плечо... тогда лоб упрётся в горячий выгиб шеи и одуряющий запах сладкого тела заставит смежить веки и замереть...
Это же Мещанская - тут всегда можно было снять угол, чтобы побыть или пожить вместе, если есть деньги, и участковый, которому назавтра обязательно доложат, не будет тревожить, потому что хозяйка прикормила его давно, чтобы самой не пропадать в безденежье и одиночестве.
"Ты бы женился, Василий, - говорила мне хозяйка, - девки то у тебя какие... - она прицокивала языком и мотала сожалеюще головой. - И деньги-то переводишь - всё трёшки, да трёшки, а я ба тебе жанатому сдала комнату задёшево! Вот те крест... - и она осеняла себя, - Ну, ей богу... за тридцатку... и мне ба хорошо было - всё жа ты уже свой. А то кажный раз чужие... а я боюся... знаешь, какие времена нынче... В войну я ничего не боялась... и окопы рыла, и в партизаны уж собралась, да отогнали немца... А как мой Пётр Иваныч погиб, мне и вовсе боятся нечего было... а теперь вот страшусь мазуриков всяких... Москва нынче, как постоялый двор какой, приезжих не сочтёшь, а хозяевам хлопотно да страшно...
"Ладно, Крилловна, - ублажал я её, - вот, как решусь, сразу дам знать, уж ты до того времени никому на постоянно не сдавай, ладно?! - Она вздыхала, качала головой и шаркала в свою комнатёнку... А меня уносило на несколько месяцев куда-нибудь в тёплые края или на север, где больше платили, а потратить деньги было не на что...
Всё время не давала мне спокойно жить мамина формула, и я ей верил... только не хотел, как она свой век потратить, а что он коротким будет - не сомневался.
Отца забрали в сорок третьем. Кто-то донёс, что он до войны вёл подрывную саботажническую политику в пользу Германии на строительстве крупного завода, где работал инженером. Мы узнали об этом, когда нас отправили под Караганду, хорошо, что не разлучили. В сорок мать была пожилой, в пятьдесят - старухой беззубой. От меня ей тоже доставалось: сначала меня вышибли из комсомола за "несоответствующие идеологические выссказывания", а потом и из института с 4 курса. В армии я протрубил два с половиной года в Кушке. Днём в тени за сорок - чтобы выжить, заворачивались в мокрую простыню и опускались в вертикальную яму... после того, как двое прямо на ученьях концы отдали, перестали нас днём в резиновые защитные костюмы и противогазы заковывать... несколько местных, что служили со мной, всё смотрели с тоской в сторону границы и никак не решались. Потом двое рванули всё же - один утёк, а второго на нейтральной полосе на перевале подстрелили, и он там провалялся трое суток, пока не протух и его наполовину птицы не склевали...
А мамина формула всё понукала. Уж я схоронил её и один остался с таким вот наследством...
И тогда стали женщины появляться. Как они меня находили, почему доверялись? Я думаю, потому что сильным был, только загадка: как они это определяли? Им защиты какой-то хотелось... и всё больше не молодые девчонки, а оперившиеся... или вовсе матери-одиночки... Ко мне в коморку нельзя было, там бы меня с моей анкетой за аморалку сразу бы из Москвы турнули, а у них тоже никаких возможностей... мама, соседи... участковый - та же песня...
Вот я и набрёл случайно на Крилловну. Она про меня разобралась во всём сразу. Сама нахлебалась, а, значит, и понять могла...
Не знаю, сколько бы я так ещё прокрутился. Жил одним днём, в завтра не заглядывал. Честно сказать, даже не представлял, что оно существует. А оно, можно сказать, с тылу зашло, где вообще его быть не должно.
Неля эта костюмершей оказалась. В театре работала, ну, и на сторону шила потихоньку, чтобы копейки не считать, потому что на её театральную зарплату и на похороны не скопить было - одна надежда на местком, что не в братскую могилу попадёшь.
Сначала всё, как всегда, шло... Крилловна языком цокала, головой мотала и помигивала мне, мол, чего искать ещё-то... она всё думала, что я жену ищу и переборчивый больно.
Месяца два прошло, и однажды Неля меня огорошила, говорит: " Не хочу больше так в чужом углу случаться, давай поженимся!" - А я, мол, зачем это? Разве так плохо? - Ну, обычная пошлятина, - а она говорит: "У меня план есть." - "Какой план?" - "Ты вроде не болтун, а настоящий!" - как она это определила, понять не могу, говорю: "Ну?" - "Поступай к нам рабочим сцены в театр..." - я уж совсем ничего не понял - вот уж, думаю, хорошее местечко: пыльные дома и горы на себе таскать... но молчу, слушаю, делаю вид, что с интересом. - "Мы через полгода на гастроли едем. За рубеж. Я там обязательно останусь. У меня там подруга - есть где спрятаться." - Я от такого поворота совсем обалдел и что сказать, не знаю. - "Зачем жениться? Мужа с женой никогда не выпустят!" - "А мы расписываться не будем." - "Как не будем? А как же поженимся?" - "Слово дадим друг другу, и всё. Я думаю, на тебя положиться можно... а мне одной не поднять это. Страшно."
Мы в тот раз долго говорили. Заночевали. Кирилловна счастлива была - утром мне потихоньку большой палец показывала, но больше мы у неё не появились.
Казалось мне, что мир изменился, а он просто отодвинулся и спрятался за женщину, у неё был свой мир, и я увидел в нём себя. Смотрел и удивлялся, что так бывает, что возможны такие превращения...
Всё было, как она сказала: гастроли, домик на тихой улице в Фейрфилде у её подруги. Мы там в уютном тёплом подвале прекрасно разместились и жили нелегалами. Чего эта Америка только ни терпит, а почему? Из-за человеколюбия? Уважения к чужой свободе? Не знаю... Нелечка там себя сразу нашла - у неё золотые руки и вкус! А я бутылки водой наливал и развозил по магазинам. Язык трудно давался, да улица и нужда - хорошие педагоги.
Однажды она позвонила и просила приехать скорее. Я понял: что-то случилось - и правда, она вся сияла и слёзы на глазах - никогда её такой не видел. Полгода назад, оказывается, она потихоньку от меня подала документы, и теперь мы выиграли гринкарту - вид на жительство! Я вроде тоже обрадовался, хотя мне такое жительство порядком надоело, и всё точила мамина формула, но вот что удивительно: я не представлял, как один смогу уехать куда-то! Без Нели, а ей в Америке очень нравилось, она совсем прижилась, мечтала дом свой купить и тогда детей завести...
Пока оформили - бумаги, отпечатки пальцев, всякие офиссы - я как автомат делал, что прикажут. Однажды предложил ей пойти расписаться, т.е. брак наш оформить, и она меня огорошила: "А зачем? Разве тебе так плохо?" Я сначала, как дурак, подумал, что у неё есть кто-то, и я больше ей не нужен, что теперь не страшно ей вовсе, есть мужчина и страна сильная за спиной, которой верить можно, и которая в обиду не даст... до меня только потом дошло, что она не хотела связывать меня, потому что любила, хотела наш союз до конца соблюдать, как в Москве договорились. Она только не знала, да, нет, думаю знала, что я без неё уже не могу никак, что мир, который она от меня заслонила, так и не выглянул из-за её спины...
А потом... потом она заболела. В Америке всё по-другому, там больному сразу говорят всю правду, потому что даже самая страшная - она не приговор, а диагноз, и надо лечиться. Только не всегда эти два слова не сливаются... и через полгода её не стало.
Я ходил по тихим улицам с одинаковыми жилыми бараками на одну семью, с неживыми слепыми окнами, пластмассовой облицовкой стен, ходил и видел старую 1-ю Мещанскую с врастающими в тротуары домами, со стенами из тёмных от тающего снега крутобоких брёвен, от которых поднимается одуряющий весенний запах под солнечными лучами раннего марта, и, очнувшись, не сразу понимал, как здесь оказался, и что теперь один делаю тут? Что держит меня? Могила женщины, которую единственную в жизни я оказывается любил и для которой по-сути ничего не сделал и не смог спасти её и... и какое место на земле теперь в мои под сорок мне искать, и смогу ли я хоть где-то приземлиться и пустить корни.