У некоторых наших слов такой сильный аромат, что невольно вдыхаешь глубоко, чтобы насладиться им, чтобы где-то внутри, может, где душа прячется от житейской суеты, отозвалось лёгким и радостным эхом звучание слогов, чтобы осталось оно там дорогим и записанным навсегда!
Ну, конечно, он "великий и могучий"! И очень выносливый, обожжённый таким количеством боли и страданий, что бывает одним словом меняет жизнь, а порой убивает...
Залесье... Будто по ранжиру всё мельче и мельче редкие ёлки и сосенки, выходящие из влажной тьмы на опушку, с густоковровой травой меж них, сквозь которую солнечно просвечивают маслята - хоть косой коси. Их шляпки словно вспотели и блестят на солнце. А дальше ровное жёлтое пространство с выгорешей травой низкорослой и торчащей пучками, как на щеках у рыжего не бреющегося в угоду моде мужчины. Между кустиками травы песок, тоже жёлтый, - он не лежит гладким слоем, если вглядеться. Полупрозрачные большие крупинки выпирают из поверхности утрамбованной солнечной манки. Следы на нём проявляются лишь на растоянии шага, а дальше всё сливается в однообразную равнину, на которой тропинка всё же прослеживается по смятой траве и брошенным окуркам.
А там, впереди Залесье чуть в низинке, поэтому крыши деревенских домов видны отсюда точно они положены на поверхность земли, а трубы издалека не больше толкового гриба, вышедшего на опушку взглянуть: не пора ли давать сигнал к общему грибному сбору...
Я иду туда неспеша и в раздумье, невольно прислушиваясь к шепотку под ногами и не стараясь понять его... это дорога давняя и знакомая. Здесь ничего не изменилось... километрах в двух в сторону по воле чьей-то безграмотной глупости нарезали кусочками по три сотки пахотные поля. На этих клочках вместо огородов, как предполагал щедрый даритель для самопрокорма граждан, мечтавший оставить в народе добрую славу по себе, выросли хибары и сараи во всю щирь от забора до забора, а то и трёх-четырёх этажные кирпичные многосотовые конуры, а под ними гаражи и подполы, в которых вместо съестных деревенских заготовок на зиму вонючий городской хлам, вывезенный из квартир, бочки из-под бензина - оставшиеся свидетели кризисных переходных лет, спутанные провода и шланги для самолечения автомобилей и остатки мебели...
Это уже другой мир... он рядом, но не сливается и не соприкасается с деревенским домом, где каждая мелочь знаковая. Тут любая лужица, остающаяся после сильного ливня на сутки-двое, успевает за это время наполнится жизнью, и любпытному глазу она открывается сквозь прозрачную воду... плавунцы бегают по поверхности, будто высматривая что-то на близком дне, а там уже какие-то червячки наподобие мотыля и выныривающие мотыльки, не мотыльки`, а моты`льки. Им нет никакого дела ни до чего, им жить сутки - и это так много! Можно только позавидовать их оптимизму и лёгкости... Кто-то успел нарядить их и изощрённо раскрасить крохотные тельца ослепительно ярко и неотразимо привлекательно...
Непредсказуемо летящие, зависающие, трепещущие и ничего не страшащиеся... они не догадываются, что радуют глаз и душу - просто живут над этими лужицами, над этим солнечным песком и человеческими утопиями...
На таком песке мы лежали на покатом берегу реки и окапывались: готовили плацдарм "для обороны важного рубежа". Лопатки скрипели при каждом нажатии и не хотели углубляться, а нам надо было выдолбить лунки в рост... и не за день, а по времени, определённом какими-то бывалыми мудрецами. Гимнастёрки валялись рядом и высыхающий пот оставался на них соляными разводами. Почему этот слежавшийся в неподатливый песчаник грунт после того, как начинали из него выкладывать бруствер, становился таким рассыпчатым и непоседливым! Он осыпался сверху в голеница сапог, сползал обратно в выработанное пространство, попадал за шиворот и в рот, проникал во фляжку с теплой отдающей железом противной водой...
Солнце палило, как будто это был его роковой последний день. Из таких луж с червячками и личинками вычерпали всю воду пригоршнями, поливая ей кипящие головы, а рядом - совсем рядом - блестела река... Но старшина Шабашкин не любил "студентов и интелиигентов в очках", которые на ходу в строю играют между собой в шахматы по памяти сразу на нескольких досках...
После отбоя он притискивался незаметно к углу палатки, опускался на корточки и слушал, о чём мы... а когда его обнаруживали, ему доставлось только:
Там где пехота не пройдёт,
И бронепоезд не промчится,
Тяжёлый танк не проползёт,
Туда наш взвод ходил мочиться...
Мы не хотим играть в войну!
Нам надоели пушки-танки,
И мы научим старшину
На .... наматывать портянки...
Он не просто гаркнул команду "Газы!", как это каждый день бывало на тренировке... он одновременно кинул шашку, такую, как в палатке, где подбирали противогазные маски... Сразу попёр желтоватый дым и стал медленно расстилаться над косогором, где мы рыли боевые лунки в рост...
Мы думали, что обыграли старшину, когда бежали сюда по жаре с полной выкладкой и неподъёмной ПХЛ, задыхались с непривычки, без тренировки и на ходу вытаскивали выдыхательные клапаны снизу рожи противогаза и запихивали их в карманы. Одна секунда - и сразу можно было дышать... но не когда кидают рядом шашку с ядовитым газом...
Может быть, он не знал, что мы почти все сделали это? Видел! Или знал и хотел наказать нас? Или такова была заранее подготовленная ловушка для "больно умных"?
Те, кто сразу заметили и сообразили, в чём дело, затаив дыхание со всех ног бросились с косогра в воду, до которой было метров тридцать не больше, успели оторваться от стоячего облака и нырнуть, протолкнувшись в толще воды до середины реки, и появиться вновь далеко внизу по течению, куда снесла их благодатная стремнина... а те, у кого проявился выработанный за две предущих недели рефлекс на команду "Газы!", схватили свои сумки и натянули резиновые рожи... без клапанов...
Я не умею рисовать, но ищу подходящую точку. Застываю на несколько минут и вглядываюсь в это залесье, а вижу тот скат у реки, слышу крики, потом рёв прыгающего в экстазе грузовика по шипучему зернистому полю...
Дрозд перебивает меня. Может, он заблудился? А птица может заблудиться? Чего он забрался сюда и чем ему подкормиться! Пронзительный клик сокола гонит его, и он своим трепыханьм крыльев смывает звуковую дорожку. Тишина со звоном кузнечиков и дальней электричкой успокаивает и подталкивает вперёд.
Почему-то, затаив дыхание и сдерживая шаги, осторожно, осторожно по петляющему следу тропинки, ощущаемой задумчивым несфокусиованным взглядом...
Торопиться некуда. За деревней пыльная дорога к шоссе километров восемь - там ближе и удобней идти, если даже никто не подбросит, а с этой, противоположной лесной стороны чащей до Залесья и все десять будет. Но дело в том, что обязательно прежде, чем оказаться в деревне, надо пройти по этому голому рыжему месту и возвратиться назад на двадцать пять лет, когда мы были молодыми и учились, и мечтали, и думали, что можем прожить так, как хотим... "Уже ведь не сажают по списку", и можно, не боясь за это доноса, на газете с портретом очередного вождя разложить нарезанную крупно колбасу, истекающую жиром селёдку и ломти чёрного хлеба вокруг бутылки! Разве это не счастье и не свобода!
Безразличные стрижи мелькают над головой. Наконец-то чуть пахнуло - не от их ли полёта! Горячий воздух поднимается вверх, и всё видимое переливается в его вертикальной волне - становятся гибкими далёкие столбы, торчащие печные трубы и чуть подросшие стены домов.
Я войду в калитку без стука и под навесом у сарая, который совершенно очевидно снова надо подправить - он покосился с прошлого года... опершись руками, опущусь на лавку и буду ждать, ничего не говоря и никого не окликая...
Скоро начнёт сползать солнце, заскрипят шаги по песчаной дорожке, и женщина в платочке, повязанном на голове и закрывающем щёки, устало опустится на скамейку с противоположной строны щелястого стола.
Мы посмотрим друг на друга и будем долго молчать. Потом она уйдёт в дом, принесёт Митькин портрет - своего сына и моего друга - в рамке с подпоркой на тыльной стороне, поставит его на стол между нами, и снова вернётся в дом за снедью. Мы молча выпьем, не чокаясь, и потянемся на поле, на залесье, которое вот оно, за забором, а там обнимемся и будем долго смотреть на начинающий чернеть лес, выпускающий сумерки из своей еловой чащи.
Так уже двадцать пять лет без уговора именно в тот самый день и час...
Нам всем тогда вдалбливали, что мы боремся за мир, поэтому надо, чтобы нас все боялись, а для этого нужна сильная боеспособная армия, в которой, оказывается, предусмотрена законом человеческая убыль, как, например, в овощном магазине два процента на усушку и утруску...