Аннотация: 31кт1р Пек2ер раб1тает врач1м в п12ик2инике
Доктор Пеклер
Простудный сезон был в разгаре. В чёрном бревенчатом доме поликлиники шесть дней в неделю с утра толпился народ, и врачи носились, как загнанные, по вызовам.
- Пеклера нету. - сообщила Фире на ступеньках крыльца спускавшаяся с него Роза.
- Как? - не поверила Фира. - Вос хот гетрофн? Что случилось?
- Их вейс? Я знаю? Так сказали...
Сначала думали, что он заболел, но вскоре слух распространился, что его фамилии нет больше в расписании поликлиники на стене, и посёлок втянул голову в плечи. Людям не надо было объяснять, что это значило, тем более, что соседи, оказывается, слышали шум мотора под окнами ночью накануне того утра.
Жил Пеклер в доме Поповой - старухи, у которой в войну остался один только сын, - остальных поубивало... Он забрал мать к себе куда-то под Красноярск, где, слава Богу, немца не было, и хозяйство сохранилось. Забила Мартыновна дом и уехала растить внуков, а когда Пеклер появился в сорок пятом в военной форме без погон, оторвал он доски, накрест набитые на окна, показал какую-то бумагу тут же явившемуся неизвестно откуда участковому, тот даже козырнул и взялся помочь внести вещи... а через два дня приехала жена доктора, видно, много моложе его, с грудной девочкой на руках и двумя мальчишками лет тринадцати и шести. Соседи посудачили, пытаясь высчитать, во сколько же она родила первого, но выходило что-то совсем несуразное... однако, недоразумение скоро выяснилось. Откуда всем всегда в округе всё известно?!. Сыновья эти были не родными доктору: мальчики остались у него на руках в таких обстоятельствах, когда не в силах он был их бросить, как получалось тогда, на верную смерть. Одного он спас в партизанском отряде, а второго, замёрзавшего и не умевшего ещё сказать ни слова, подобрал в поле в снегу под Харьковом и выходил, но так и не понял, кто он и как там очутился. А уж Светка, дочка, была их общим солнышком с Галиной, его военной медсестрой.
Жили они тихо. Жена сидела дома. Старшие ходили в школу. Доктор с семи и до ночи - с больными. Он и в чужие дальние участки выезжал, когда за ним присылали, и всё начальство местное лечил - авторитет его как-то сам собой так высоко взлетел, что каждый старался, чтобы Давид Иосифович посмотрел, послушал, сказал, проконсультировал. Он не только вселял надежду - казалось, был сама гарантия. А если кто и умер за те несколько лет, что он врачевал, так или от полной ветхости организма, изношенного в такие-то страшные годы, или от ран, которые принёс с собой с фронта недооценённым трофеем...
Никто не решался теперь первым постучаться в двери доктора, куда раньше бежали с тревогой и мольбой. Все боялись. Газеты и сюда добирались, а чёрные тарелки радио в каждом доме были - власть не оставляла в неведение население... сколько, оказывается, ещё предателей и убийц скрывалось в их стране, что так ненавидели всех вождей-руководителей, чьи портреты обязательно красовались по стенам кабинетов и школьных классов. Но что касается их Давида Иосифовича - никто не поверил, что он из таких врагов-врачей. Разве безнаказный Трофимов, который, не боясь, матерился, выйдя из пивной напротив кинотеатра, сожалел, что не всех жидов Адольф перестрелял, и обещал выжечь это племя и все их семена калёным железом. А может, он нарочно провоцировал, чтобы кого-нибудь затянуть в ссору или драку и, таким образом, руками милиции расправиться с ещё одним гадом из "этих". Что правда - то правда: ненавидел он евреев всей душой. Изнутри, генетически, необъяснимо.
А Лесная улица не верила. Тут Пеклер лечил каждого. И если бы любого спросили: "да" или "нет"? Может быть, многие бы и промолчали, но никто бы не сказал против него - это точно! А вот пойти постучать к нему в дверь, и спросить, как помочь, - это совсем другое дело: было страшно. Потому что участковый Овчаренко вырастал в таких случаях мгновенно, неизвестно откуда появившись, и наверняка он бы спросил, что тут нужно чужому в доме врага народа и убийцы и не заодно ли он с ним...
Но у Блюмы был независимый характер. И терять ей было нечего. Особенно после того, как она узнала про своего Шлёму, и её чудом вынули из петли из-за этого сопляка, что спрятался на чердаке и читал там книгу, как раз в тот самый день и час, когда она поднялась наверх с верёвкой. А когда ты один одинёшенек в жизни и в то же время в толпе людей - тебе ничего не страшно. Она пошла. Она пошла и постучала в дверь, и сказала: "Офент мир. Откройте". И когда не дождалась ответа, толкнула дверь и вошла. И не то чтобы она была там долго... Сколько надо хозяйке, чтобы понять, что творится в доме, из которого никто из троих детей, ни сама мать не выходили трое суток никуда, кроме как в туалет, потому что Галя больше всего боялась, что их заберут поодиночке. Поэтому они сидели дома. Хлеба уже не было, но толстых сильно серых макарон ещё хватило бы недели на две, и в бидоне было литра два подсолнечного масла, а в другом - десять литров керосина.
- Ду форштейст нит аф идиш? Ты не понимаешь идиш? - переспросила по-русски Блюма. - Надо учить. А то, как поговоришь при них! - и она кивнула на детей. - Тогда пойдём выйдем на минутку! - и они отправились в сени. - Дафмен нит вейнен! Не надо плакать! - она теперь сама себя переводила. - Ду хост драй киндер! У тебя трое детей. Есть куда уехать?
- Не знаю, - ответила Галя, прижимая Светочку к себе, словно хотела, чтобы она втиснулась обратно в материнское чрево.
- Подруги? Бабушка? Друзья Давида Иосифовича? Думай! - заключила она, приказав по-матерински: - И никуда не ходи! Я вернусь через два часа.
Когда она сошла с крыльца, никакого Овчаренко рядом не было и в помине, но краем глаза она увидела лица соседей, прильнувших к стёклам своих окошек, мощные зады, обращённые к заборам, головы, наклоненные над крылечками, и глаза, глядящие на неё между расставленных ног из-под подолов. Никто не обернулся к ней, не вышел и не спросил ничего. Но кухня её коммуналки ждала и после короткого обсуждения принялась за работу. Роза не стала возражать, чтобы Бес, то есть её сын Вовка, отнёс старую, не вызывавшую подозрений дерматиновую сумку задами к Пеклеру, перелез через забор, потом поставил её на крыльцо и постучал в окно. Там, сзади, его никто не мог увидеть... Сами же они стали собирать деньги, и решили не расширять компанию, а вечером, если кто догадается и поднесёт ещё - так, слава Богу.
- Вей, ву немт мен, ву немт мен... - затосковала Песя. - А рихн зйан татн татнс арайн! - неприлично выругалась она и подкрепила это более весомым пожеланием его - правда, непонятно чьей, - матери, но уже по-русски.
- Вос шрайсте, Песе!
- Дос из майн гарц, фарбренен зол зей верн! ... ... ... их мать! - ещё пуще распалилась Песя.
- Тебе мало неприятностей?
- Их шрекзах нит! Я их не боюсь. Ун але швайгн! И все молчат! Если бы мои ноги ходили, я бы пошла. Я бы пошла и сказала...
- Она бы сказала! - возразила Столовицкая. - Иди! Зей висн нит!
- То, что я им скажу, они-таки не знают... Дос из ундзере идише глик, мир висен зеер мер!
- Ун вос дафмен тон?
- Их вил гейн алейн, ун киндер зол лойфен мит фут-бол. Зол зей зайн мер гликлех... их вил гейн алейн... - и она пошла, еле переставляя ноги в вечных простых чулках в резинку и с коричневой драной дермантиновой сумкой.
Галя никуда не уехала. Она сказала, что Давид Иосифович бы этого не одобрил и сам бы поступил так же. И спорить с ней никто не решился. Сумку она взяла, а от денег наотрез отказалась, потому что, сказала, - они копили на ремонт и теперь пока этих денег хватит. Тогда вдруг выяснилось, что каждому есть, что вспомнить: одному доктор Пеклер приносил бесплатно лекарства, другому дал такую мазь, что не купишь ни в какой Америке, и прошёл псориаз, который вообще лечить никто не умеет, а третий брал у него взаймы и забыл отдать...
И что ещё странно, надо заметить, что с тех пор, как доктор Пеклер перестал вести приём, в посёлке меньше болели. То есть, конечно, случалось, но чем идти к этой новой докторше, этой "цудрейте шиксе", так лучше вспомнить, что прописывал Пеклер в таком случае, или спросить у соседей. И теперь по утрам в регистратуре не было очереди.
А когда его выпустили, кстати сказать, очень скоро, потому что умер Вождь, и оказалось, что все эти врачи были не убийцы... когда Пеклера сразу выпустили и он вернулся домой, так никто не бежал к его двери и не стучал в неё - все понимали, что это значит: вернуться оттуда!!! Не надо, не надо - даф мен нит крихн ин ди бейнер, если у людей счастье!
Он больше не вышел на работу. Сначала свалился с сердечным приступом и провалялся два месяца. Потом появился на улице и, говорят, в кителе с погонами полковника, вся грудь в орденах, и куда-то уехал на электричке, а когда вернулся, через два дня приехала крытая полуторка, забрала несколько чемоданов и детей с Галей - они все забрались в кузов, а Давид Иосифович так и ехал в кабине да со всеми орденами, что невозможно было сосчитать! И когда они ехали по улице и мимо поликлиники, так посёлок уже не стеснялся и стоял вдоль дороги, как показывали, провожают героев-освободителей в "Новости дня" перед фильмом в кино. А когда машина остановилась и ждала на переезде, так всё же одна какая-то мишугене не удержалась и взобралась-таки на подножку и сунула доктору узелок - что-то в белом платочке с торчащими острыми кончиками наверху, как носят в церковь святить по праздникам, потому что хоть и жалко, конечно, было, что от них уезжает доктор Пеклер, но ведь всё равно праздник, если такой доктор вернулся домой и снова людей лечить сможет.
6 Июня 1999 г.
27 сентября 2026 (C)
Вей, где взять, где взять... - слова из народной песни
Что ты ругаешься, Песя?
Это моё сердце, чтоб они все сгорели!
Они не знают!
Это наше еврейское счастье, мы слишком много знаем!
И что надо делать?
Я пойду сама, а дети пусть бегают в футбол. Пусть они будут более счастливые... а я пойду сама...
не надо лезть в душу (буквально: нечего забираться в кости!)