Аннотация: Евреи хоронят человека и поиграть на похоронх приходяят известные музыканты
Клезморим
У евреев нет поминок. Почему? Почему, почему... потому что память у них итак крепка - это же они рассказали миру про его родословную, помните: "... И жил Адам сто тридцать лет и родил подобного себе, по образу своему, и нарёк ему имя Шет. И было дней Адама по рождении им Шета восемьсот лет, и родил он сыновей и дочерей..." А потом Шет родил Эноша, а Энош - Кейнана, а Кейнан - Магалальэля, а Магала-льэль - Йерда... так пошло`... подолгу они жили и рассказыва-ли детям своим про отцов и дедов - так с той поры это у евре-ев свято - зачем поминки. "И сказал Бог Аврааму:"Уходи из страны твоей и из дома отца твоего в страну, которую я укажу тебе. И я сделаю тебя народом великим, и благославлю тебя, и возвеличу имя твоё, и ты будешь благословением. А я благо-словлю благословляющих тебя, а хулящего тебя прокляну, и благословляться будут тобой все племена земли."
Так и стало. Кто это ещё проклинает вот так - до седьмого колена - разве забудешь.
Зачем же поминки. Они так на похоронах рвут на себе рубахи. Посыпают головы пеплом и молча плачут, что это вообще никогда не забудешь. А визгливый плач гойских плакальщиц перепиливает кости, и монотонный кадеш вынимает душу.
Евреи - это такой народ... они не могут поодиночке... они и умирают миллионами... поэтому, когда уходит один - очень даже запоминается. Особенно, если такой "один", как учитель Исаак Израилевич. Про него не скажешь: "Ушёл вовремя, как любят говорить..." трудно представить, как он жил мит аза номен...(именем)
--
Гедейнксте, эр хот гезогкт мир а мол...(помнишь он сказал мне однажды) "Каждые десять лет они устраивают кровь и опять берут власть.Что он имел в виду? Ты же не забыла - в семнадцатом - устроили заварушку, в двадцать седьмом - съезд и ударили по кулаку и НЭПу, НЭП им помешал, в тридцать седьмом - пошли в Сибирь, тоже мне декабристы, в сорок седьмом - да, конечно, мы это не забудем, а до пятьдесят седьмого ещё далеко, но они, слава Богу, обязательно что-нибудь придумают на нашу голову..." Мудрый был человек...
Горништ велт нит зайн, ейб ду велст рейден а биселе штилер! (ничего не случится, если ты будешь говорить чуть тише!)
--
- одёрнула его жена.
--
Зол зей герн!( пусть слушают)
--
Гиб а кук, вер хоб гекумен! ( посмотри кто пришёл) - Прервала возгласом начинавшуюся ссору жена. И они оба обернулись на идущего по кладбищенскому проходу высокого брюнета с зажатым под локтем чёрным футляром скрипки. Толпа молча стоявшая над горестной каталкой у раскрытой могилы словно почувствовала приход ещё одного провожающего, заколыхалась и деликатно не разом обернулась на него. - Фельдман! - Гинда толкнула в бок мужа.
--
Швайг хоч а минут!.. ( помолчи хоть минуту)- Фельдман,- думал он, - со скрипкой. Когда этому мальчику было пять, говорили, что он вундеркинд, но кто это подтвердит... и газеты о нём писали, и даже за границей он играл в Европе, а потом исчез куда-то, пока у него не украли скрипку... здесь же по дороге со станции просто толкнули в спину, и он свалился в сугроб, а скрипку схватили... так, что он даже не разобрал, кто... в темноте... тут все узнали, что он, действительно, большой человек, а гройсер менч, и лауреат, и орденоносец, и что хотите, и такой молодой. А скрипку они крали зря, потому что её продать нельзя, хотя может она стоит сто тысяч... это уже новыми... нельзя продать скрипку... они писали. Как государство заботится о талантах... что ему какую-то необыкновенную скрипку дали из какой-то коллекции из музея... как можно играть на музейной скрипке... и он смотрел и смотрел на выросшего мальчика, на лауреата со скрипкой... наверное, это не из коллекции... что же он на кладбище с такой скрипкой потащится...
Фельдман ёжился в своём чёрном длинном пальто с бархатными лацканами и смотрел на небо, и опять ёжился, пока наконец, действительно не пошёл густой снег, как в феврале, в этот второй день "всенародного праздника солидарности трудящихся". И он не то что бы пожалел, что пришёл, он не мог не прийти, но как-то вяло подавлял в себе возникающую неловкость, от того, что все оглядываются на него потихоньку, отворачиваясь от покойника, хотя пришли именно хоронить, а не глазеть на знаменитость, и оттого, что больше никого нет из музыкантов, и он один играть не может, да и как играть под этим снегом на его скрипке... дядя Исаак бы и сам не разрешил ему - не дай бог, что случится с инструментом, так потом не отвертишься... и мысли его перекинулись на инструмент... до него слабо доносились голоса публично прощающихся... "дорогой... незабвенный... твои сыновья... твои ученики" И мысли его опять перескочили на сыновей, из которых, может быть, один остался, но он без права переписки... наверное, уже и его нет, а остальные четверо, кто где... и как их хоронили... - вдруг все стали оборачиваться, и он обернулся невольно за всеми опять на ту же дорожку между могилами, по которой, заслоняя её всю, грузно шёл огромный человек с широченным ремнём через грудь и держащим его на уровне сердца огромным кулаком. Спутать было невозможно - это шёл Изя Грановский, и чёрт возьми, он тащил на спине свой "Вельтмайстер". Было видно, как он трудно торопится весь в поту, вдавливая ноги и вытаскивая их из ещё не отвердевшей после зимы дорожки. Сбоку от него из-за спины изредка на уровне плеча мелькала кепка Исера. Значит, он привёз его на такси... и все благородно отворачивались, делая вид, что вслушиваются в смысл про-износимого... "Бог дал и Бог взял, у него была большая семья - и вот он последний..." Изя шумно дышал и его огромный живот поднимал серый плащ, руку с кулаком, сжимавшим ремень, и эта волна докатывалась до воротника к толстой спрятавшейся в складки кожи шее... " а ещё мы все любили его, и всегда шли и за советом, и за утешением, и за рублём..." Изя осмотрелся на месте переступил с ноги на ногу и кивнул Фельдману: "Ого! И Фельдман пришёл! Наверное, они в родстве были... а мы все от одного корня... сколько же ему лет, дяде Исааку..." Он стал высчитывать, отталкиваясь от собственного возраста... "Когда я ходил к Столярскому, мне было..." женщины так заголосили, что он вздрогнул - что за ритуал дикий... у евреев же не плачут так громко, и потом эти оборванки будут требовать, чтоб им ещё "а копке" добавили... Он посмотрел на небо, поглубже влез в свой поднятый куцый воротник и подумал, что напрасно притащился со своей "бандурой", надо было взять, что-нибудь попроще, а этот оставить в студии после записи, но Хана так просила, чтобы он был с музыкой... "Дядя Исаак так любил, когда я играл ему..." Он озирался по сторонам и не видел больше никого с инструментами и не понимал, где же они будут играть, тут под открытым небом или... но ведь у евреев нет поминок... "Мы итак всё помним... эта огромная семья... мы всё помним..." Кто-то громко хрипел: "Тысячи его учеников знают:Исаак Израилевич Шпильман никогда не жил отдельно от людей за высоким забором, и вы все это знаете, - и все невольно вспомнили, что у него был огромный высоченный забор, - этот высокий забор был не от людей, а для них, чтобы им было не страшно у него и с ним. - И это верно, подумали люди, потому что не было у него собаки и калитка открывалась легко - только просунь руку... Кто-то легонько тронул его за локоть.
Изя повернул голову и рядом с собой ниже плеча увидел полуотрезанное полем шляпы лицо Лёвы Майзеля и ещё больше удивился. "Лёвка пришёл... без инструмента... но обшлаг его пальто конкретно оттопыривался, создавая впереди слева явный горб. С инструментом..."
--
Ду вейст, вер хоб гекумен? ( ты знаешь, кто пришёл)- Гинда никак не могла успокоиться.
--
Швайг! .. вемен гебрахт Исер, их вейс нит, унд дос из их мейн, ейх а клезмер...
--
А клуге коп! (умница) - Гинда состроила презрительную гримасу и отвернулась.
Мельник подошёл к Фельдману и притронулся к своей чёрной шляпе. Он прошептал всего несколько слов и протиснулся к Изе, а потом наклонился к Майзелю и тоже что-то сказал...
--
Зей велт шпилен! - обрадованно сделала открытие Гинда и получила в ответ только удивлённо презрительно - "А!" Она неотрывно смотрела на музыкантов, как они стали пробираться вперёд, наверное, к тому месту, куда велел Мельник, а сам он неожиданно оказался возле неё, пробираясь туда же, но вокруг, и тут Гинда успела схватить его за рукав:
--
Зогт мир, кто этот маленький?
--
Майзель!? Это же знаменитый флейтист, его же дед получил от самого Николая второго перед войной в бенефис платиновую флейту!
--
И он на ней будет играть?
--
Гинде, эфшер шпетер...( Может чуть позже) ту - национализировали - и Мельник быстро, чтобы не услышать возражений мелькнул уже сбоку за людьми.
--
Ду, герст! Эйх мир а нефеш!( тоже мненедотёпа) Племянник называется!
--
Гинда, - тронул её сзади Суков, - скажи своему Моне, что у меня тоже гармонь. Я принёс - вон под деревом на табуретке...
--
Кому нужна твоя гармонь? Сам посмотри, это знаешь, какие люди...
--
Что же я зря тащил... я же Исаака проводить хотел...
--
А это все что пришли? Посмотри, посмотри, какие люди! И Школьник, и Черномордик, а этот полковник в чёрной шинели и Гердель, и Фёдоров! Ты знаешь, кто такой Фёдоров? Он же...
--
Тише! - Прошипели спереди вполоборота.
--
Он же власть... - понизив голос, объяснила Гинда, - ты, как ребёнок. Еще наиграешься. Что это последний раз! Сла-ва Богу нет, нас ещё много осталось... успокойся... и скажи Мусе Ибрагимову, чтобы он надел свою тибитейку... у нас не положено снимать - все же в шляпах, он что слепой...
В это время неожиданно посветлело. Изя стоял уже в изголовье каталки и оглядывался, как расположиться. Фельдман прижимал к груди футляр двумя руками, и Майзель держал перед собой ещё не собранную флейту, сверкавшую в ярком свете пробивающегося через облака и ветки солнца. Суков протискивался к музыкантам. Ему было неудобно - спереди на полувытянутой руке висела гармошка, сзади он тащил табуретку. Изя испуганно посмотрел на него, видимо соображая, как они сыграются с этим представителем народа с гармошкой, но прямо перед ним Суков поменял руки. Гармонь уплыла назад, а табуретка встала прямо перед аккордионистом. И Грановский благодарно кивнул ему. Он опустился на табуретку, и огромный полнорегистровый Вельтмайстер заслонил его могучее тело так, что над мехами виднелись нос и глаза, Фельдман, не глядя, протянул кому-то назад пустой футляр и его бережно подхватили, Майзель перечеркнул флейтой своё лицо и быстро быстро, как умеют только змеи, коснулся языком заветного отверстия в блистающей трубке, потом они посмотрели друг на друга, и... такая музыка никогда ещё не звучала на этом кладбище, как сходились в них пришедшие с генами хасидские напевы, как выстраивались Шопен и Мендельсон, как знали они, не глядя в ноты, где поджидают их пауза и ступенька модуляции? Это плакали и возносили хвалу роду и жизни их души, и все колена Израилиевы плакали вместе с ни-ми... они играли без перерыва, не глядя друг на друга, как синагогальный хор сотнями голосов поднимались аккорды выдуваемые мехами, навзрыд плакала еврейская душа скрипки и мужество терпения и надежды прорывалось сквозь них женской неистребимостью флейты. Никогда на похоронах не звучала такая музыка...
--
Тётя Гинда, помоги пожалуйста Хане и Розе... там же никого нет. Эта его гойка Настя, когда его повезли на клад-бище, взяла сумку, фото со стены и ушла. Там пустой дом.
--
Как ушла?
--
Эта мишугене сказала, что ей ничего не надо. Ушла в чём есть, чтобы не подумали, что она жила с ним ради выгоды.
--
И что? Какая выгода?.. тоже мне Ротчельд... а!
--
Ничего! Пойди помоги накрыть столы... мы не справляем поминки... но надо же пригласить людей в дом.
--
Да, - подтвердил Залман, обернувшись к ним. - Каждому бы так умереть. Какие люди, какая музыка, - не мешайте слушать.
3 Мая 1999 г.
27 сентября2026 года (C)
Музыканты
заупокойная молитва
с таким именем
помнишь, он сказал мне однажды...
ничего не случится, если ты будешь говорить чуть тише!
Пусть слушают!
Посмотри, кто пришёл!
Помолчи хоть минуту!
Знаменитый скрипичный педагог начала века в Одессе
ты знаешь, кто пришёл?
Молчи... кого привёз Исер я не знаю, а это, я думаю, тоже музыкант...