Аннотация: Рассказ о соседях , у которых погибли сыновья
Пьяница
Раз в году еврей обязан напиться. Напиться до умопомрачения, чтобы никого не узнавать. Не в красный день календаря и не "по поводу", которых, слава богу, хватает в жизни каждого, а в Пурим, в еврейский праздник Пурим, чтобы забыть все ужасы времён правления царя Артоксеркса, когда Эсфирь и Мордехай спасли евреев от полного истребления. Но с недавнего времени Шухман напивался трижды и совсем не в Пурим, и не в день Победы. Случалось это в дни рождения его сыновей Бореньки и Сёмы и Васьки, сына нового соседа Чунина. Правда, он никогда не видел этого Васьки - только на фотографии, но отмечали они с Чуниным этот день регулярно.
Собственно, с этого дня рождения Васьки и началось их знакомство, а потом и родилась замечательная семейная традиция: напиваться в дни рождения сыновей...
Однажды утром Чунин окликнул проходившего мимо забора Шухмана и похлопал по карману своего пиджака. Шухман не понял в чём дело, он шёл к себе в сапожную кибитку, сарайчик вроде туалета около станции, шёл на работу, но подвинулся поближе к забору и молча смотрел на незнакомого мужчину. Тот снова похлопал по левой стороне пиджака, явно обозначив бутылку во внутреннем кармане, и мотнул головой куда-то налево. Шухман оценил намерение человека, его фетровую шляпу, сдвинутую на брови, и спросил, какой на сегодняшний день выпал неизвестный ему праздник. Чунин слегка задумался, поскольку уже был под небольшим градусом, и поднял вверх указательный палец. Он подумал ещё немного и, почувствовав, что ему сегодня повезёт на собутыльника и не придётся напиваться одному, пригласил "Заходи!" и распахнул калитку. Шухман постоял несколько секунд тоже в раздумье, разглядывая теперь пиджак незнакомого, распахнутую калитку и, чувствуя, что непонятно почему, действительно, хочет принять приглашение, хотя так и не припомнил ничего примечательного в календаре.
--
Чунин! - Протянул руку мужчина, когда Шухман, наконец, вошёл во двор.
--
Исаак, - Протянул он свою ладонь в ответ.
--
Михаил, - исправился Чунин, и они пошли в глубь двора. Хозяин обогнул дом, продвинулся по тропинке к сараю, миновал его и на задах жестом пригласил садиться - впереди лежал штабель досок с торчащими разно длинными концами, и видно было, что место уже не раз использовалось для трапез, судя по обрывкам газеты на земле и сальным пятнам на самих досках. Они удобно устроились друг против друга, положили прямо на шершавую доску два огурца, тут же сорванных с грядки, Чунин вытащил из щели два гранённых стакана, вытряхнул из них нападавшие занозы, налил по половинке, засунул бутылку обратно в карман, сказал, глядя Исааку в глаза "Со знакомством" и тут же выпил. Шухман чуть повернул стакан в своей огромной руке с чёрными ногтями, будто выбирая грань поудобнее, и тоже опрокинул. С этого всё и началось. Бутылку они разделали молча, больше ничего не говоря. И если Чунин, очевидно, имел повод выпить, Шухман удивлялся, почему он здесь и зачем это делает, но вслух ничего не говорил и не уходил. Потом Чунин достал из другой щели ещё припрятанную бутылку, и тогда услышал вопрос:
--
Какой сегодня праздник, скажи мне?
--
Васькин день рождение, - односложно ответил Чунин.
--
Васька кто? - Спросил Шухман.
--
Ты - Исаак! - Ткнул Чунин пальцем в Шухмана, а Васька - сын. Понял?
--
А где он? - Не унимался любознательный Исаак.
--
Под Курском.
--
Живёт? - Поинтересовался Шухман.
--
Лежит. - Опять односложно ответил Чунин, сосредоточенно разливая и сравнивая уровень в стаканах. Шухман слегка задумался и продолжил: - Давно?
--
С сорок третьего, ровно с сегодняшнего дня - у него день рождения было! - Откликнулся Чунин. - Пей, пей, - подбодрил он, заметив нерешительность собутыльника.
--
Нет. - Отказался Шухман.
--
Почему? - Удивился Чунин.
--
Пойду переоденусь, - ответил Исаак и показал на свои разбитые сандалеты. Чунин чуть наклонился, внимательно их изучил и ответил твёрдо:
--
Не надо! Пей!
--
Неудобно! - Запротестовал Шухман. День рождение, а я в таком виде.
--
В хорошем! - Убедительно ответил Чунин.
--
Ты бы мне сказал, я бы оделся...
--
Когда? - Удивился Чунин.
--
Что?
--
Когда сказал? Ты шёл мимо... у тебя есть дети?
--
Есть.
--
У них есть день рождение?
--
Есть. - Продтвердил Шухман.
--
Когда?
--
Теперь 10 октября и 20 апреля...
--
Вот и выпьем. - Утвердил Чунин. - Пей. - И Шухман выпил.
--
А где они, с тобой живут?
--
Нет. - Шухман отрицательно покачал головой. - Один под Воронежем, а Боренька на Висле.
--
Хорошо. - Тихо откликнулся Чунин, и непонятно было, что ему так понравилось. - Пей.
Подбадривая друг друга, они выпили по две бутылки, ходили к Клавке в магазин и добавляли, но на портвейн не согласились и от пива отказались. На солнце их крепко разморило, и они уснули тут же на досках, полусидя и опираясь спинами на острые рёбра необрезного тёса.
Когда уже пала роса, Голда, жена Шухмана, наконец, разыскала своего мужа и была так возмущена и разгневана, что слова у неё пресеклись вовсе. Она смотрела на двух спящих мужчин и не знала, что делать.
--
Исаак! - Громко начала она и потянула мужа за рукав. - Исаак! - Закричала она и стала трясти Шухмана. Но тот спал, и только голова моталась из стороны в сторону, согласно усилиям жены. - Исаак, фарбренен золсте верн! ( чтоб ты сгорел)
--
- Заорала она, понимая, что у неё не хватит сил сдвинуть его с места.
--
Ты кто? - Неожиданно откликнулся Чунин.
--
Я кто? - Возмутилась Голда. - Ты кто? - Перешла она в атаку.
--
Чунин Михал Ильич. - Представился Чунин. - А это Исаак. - Он подумал немного. - Фамилие не знаю... но вот такой мужик, - И он поднял большой палец.
--
Э-э, - покачала головой Голда. - А почему он в одном ботинке? Что вы уже и ботинки пропили?
--
В одном? - Удивился Чунин. - Действительно в одном, рассмотрел он. - Это ничего... выпейте с нами, - галантно предложил он и попытался встать, чтобы уступить место, но у него ничего не получилось.
--
Исаак, - обратилась она к спящему, - Вос фар а ионтов гайнт? Ду бист дох нит а шикер! Мит вемен тринкс те?
--
Что? - Не понял Чунин и стал трясти собутыльника. - Исаак, она тебе что-то сказала! Ты её знаешь?
--
Ты кто такой? - Угрожающе закипела Голда, - Я тебя спрашиваю: ты кто такой?
--
Я - Чунин, Михал Ильич, столяр, сосед, живу тут, справляю день рождение сына... с ним, с Исааком, вот такой мужик! - И он поднял большой палец.
--
Бессовестный. - Тихо сказала Голда и отпустила рукав мужа. - Бессовестный. Ему нельзя пить. Вы же видите... у него сердце... день рождения... а у него оба сына погибли... и он... - Чунин вдруг выпрямился, икнул и совершенно трезво произнёс:
--
Я же не знал. Я всегда напиваюсь в этот день. И больше ни-ни целый год - ни в Октябрьскую революцию, ни первое мая, ни восьмое марта... мы его сейчас в дом положим и укроем... вот такой мужик... - Он виновато бормотал и трогал одним пальцем Голду за рукав. - Я же не знал... а если что починить или стол со стульями - я, пожалуйста... вот такой мужик...
--
А жена где? - Спросила Голда примирительно.
--
Она поехала к сестре в Курск, там они на могилу к сыну пойдут поправить и всё такое. - Он замолчал и стоял чуть покачиваясь.
--
Это его рождение? - Спросила Голда, и Чунин молча утвердительно мотнул головой.
--
И чем вы закусывали? Огурцом? - Голда ткнула пальцем в газету. Чунин снова молча подтвердил.
--
А гой из а шикер - их кен форштейн. Нор а ид из а шикер - эс фейнт мир... ( еврей пьяница! Это мне не нравится)
--
Что? - Поинтересовался Чунин.
--
Сидите тут и никуда не ходите! - Скомандовала Голда и отправилась обратно по тропинке. Она обернулась через несколько шагов, убедилась, что сдвинуться с места они всё равно не в состоянии и пошла, переваливаясь и ворча вслух: "Куда он дел другой ботинок, холера..." - через полчаса она вернулась с хозяйственной коричневой дермонтиновой сумкой, с которой всегда таскалась на рынок, и скатанным одеялом на плече. Она деловито по хозяйски поставила две тарелки на широкую доску, потом из кастрюли налила их половником до краёв зелёным густым щавельником, разрезала яйцо вдоль пополам и положила в тарелки и из маленькой баночки вывалила, наклонив её, по огромной капле сметаны, отчего тарелки сразу переполнились и из одной плеснуло на доску.
--
Ешьте! - Пригласила она Чунина. Тот помешал рукой перед своим лицом воздух, взял протянутую ложку и спросил:
--
А вас как зовут? - Голда провела ладонью по чёрным непричёсанным волосам и просто ответила: Голда... я с ним уже двадцать три года живу, но он никогда не пил...
--
Сегодня день рождение, - Извинительно начал Чунин и полез в заветную щель между досками за бутылкой.
--
Нет. - Отказалась Голда. - Я не могу. Я один раз попробовала, так думала , что умру... - Она присела на корточки, потянула Исаака к себе за лацкан пиджака и ласково сказала: Исаак, ты же с утра не ел... поешь немного... - но ответа не последовало. - Исаак, ты слышишь меня? Все клиенты тебя искали, Малке же не в чём ходить... - это произвело магическое действие, и сапожник Шухман сразу открыл глаза. Он долго смотрел на жену, соображая, что происходит и только выдавил:
--
Ты кто?
--
Я? - Возмутилась Голда.
--
Ты женщина! - Предположил Шухман.
--
Это твоя жена! - Помог Чунин.
--
Моя? - Удивился Шухман. - Хорошо.
--
Жена! - Подтвердил Чунин.
--
Моя жена Голда! - Сообщил Шухман. - Ты?
--
Я - Подтвердила Голда
--
Это Михаил...
--
Я знаю, - Перебила Голда, - Вот такой мужик, - и она подняла палец. - Ешь! Поешь немного!..
--
Ладно. - Согласился Шухман. - У него сына день рождение... сегодня...
--
Я знаю... - перебила Голда, - Ешь!
--
Ага... - удивился Исаак. - Ты слышишь, - Обратился он к Чунину, - Она уже всё знает... а ты волновался...
--
Где твой второй ботинок? - Спросила Голда, когда муж поднёс первую ложку ко рту.
--
Ты знаешь, Голда, так неудобно получилось... у него сына день рождение, а я пришёл в таком виде... не переоделся... и в старых сандалетах... - он опустил руку и тоже из щели в досках достал недостающую обувь.
--
Ешь! - Скомандовала Голда. - Смотри, он ест! Ешьте, ешьте! - Ободрила она Чунина. - А у вас есть, где лечь? Я же не дотащу его до дома.....
С тех пор оба они празднично одевались, причём Шухман неизменно в парусиновые довоенные белые туфли, начищенные зубным порошком, заранее запасались выпивкой и вдвоём исчезали, как за ними ни следили жёны, и напивались до умопомрачения, до неузнавания родных лиц. Они никогда не буянили, не приглашали с собой никого. Ставили фотографию с мальчишеским лицом перед собой и пили до тех пор, пока не отключались.
Верка, жена Чунина, обнаружив его очередное исчезновение, страшно матюкаясь во весь голос, бежала к Голде, и они начинали поиски, обходя сначала излюбленные места, потом выясняя у Клавки в магазине, сколько и когда они добавляли, но каждый раз не достигая фантазии мужей и находя их в новом романтическом месте - то в курятнике у лесника, то в старой гнилой бане Пестовых у реки, то в разбитой и разграбленной церкви, пол которой был усеян засохшими кучами дерьма бывших прихожан... да мало ли мест в обычной заброшенной среднерусской деревне, решившей превратиться в посёлок из-за близости к городу, да так и застывшей на полпути к обещанному счастью и благоденствию.
Сипел колокольчик на углу правления. Исаак шлёпал по лужам в заляпанных парусиновых штиблетах. За ним переваливалась Голда в чёрных ботиках с войлочным верхом, и до следующего праздника через три месяца в июле можно было быть уверенным, что он не возьмёт в рот ни капли спиртного. Даже глотка пива из бочки в палатке у станции, рядом с его сарайчиком, в котором он проводит свою жизнь, склонившись над чужими помётками и каблуками.
16 Мая 1999 г.
28 сентября 2026 года (C)
Чтоб ты сгорел!
Что за праздник сегодня? Ты же не пьяница? С кем ты пьёшь?
Гой (не еврей) - пьяница ,я могу понять, но еврей - пьяница, так мне противно...