Аннотация: О еврейском мальчике Бес и его матери Розе
Роза
Где Роза работала, никто не знал. Утром она надевала плащ, клала локти на выпиравшие бёдра, сцепляла пальцы на животе замком и отправлялась на станцию. Казалось, что с крыльца спускается серая тумбочка, под которой мелькают два зашнурованных ботинка армейского образца. Вечером точно так же медленно она возвращалась назад, но на левой руке всегда висела пухлая матерчатая и, очевидно, тяжёлая сумка.
Две вещи удивляли заботливых соседей. Невозможно было угадать, в какую сторону утром увезёт Розу электричка. И каждый, кто заглядывал в дверь её комнаты, чтобы сказать, например, что кастрюля закипела, натыкался взглядом на большую фотографию красавицы довоенного образца и не мог представить, как же эта красавица превратилась в расплывшуюся Розу.
Дома Роза оставляла до вечера одного сына Вовку десяти лет и обед в кастрюле на подоконнике, заменявшем холодильник, потому что из прогнившей рамы свирепо дуло круглый год.
Вовку все звали Бесом по началу фамилии, из одной ноздри у него всегда торчала зелёна густая тошнотная сопля, а за оттопыренной губой два жёлтых кроличьих зуба-лопаты. Мальчишка он был неумелый и безответный, в игру его брали, когда некого было поставить, просто для ровного счёта, а учи-теля никогда не портили двойками его дневника, потому что это никак не влияло ни на его настроение, ни на желание, что-нибудь исправить и подтянуться.
Наверное, и его душа чем-нибудь горела, но никто этого не знал, а поскольку друзей не было, и не интересовался.
Однажды в субботний день во двор прямо к самому крыльцу подкатил "Москвич" с шашечками на боках, и это взбудоражило весь разлапистый дом. Такого не припоминали - чтобы сюда на такси!? Но тут же всем стало ясно, в чём дело - никто не разбогател и не собирался переезжать в город. Это Исер завернул домой, потому что попался клиент в посёлок, а как ни ехать к переезду на станции, всё мимо их дома - так почему же не заглянуть и не проглотить тарелку супа?
Тема разговора на кухне давно сменилась, и мальчишки, обтерев бока машины, уже отправились на пустырь гонять банку - мяч был для них роскошью, а Бес всё крутился около неё. Он заходил и сзади, и спереди, заглядывал в окна, рассматривал приборную доску, гладил красный глаз единственного сзади фонаря и, приседая, смотрелся в блестящие колпаки на колёсах, сам себе корча рожи и содрогаясь от смеха прямо в глаза собственным диковинным отражениям.
--
Садись, Вовчик, прокачу! - услышал он над собой и не поверил своему счастью. - Когда машина тронулась, игра на пустыре остановилась, и все проводили взглядом пассажира, пока он не скрылся за поворотом. По дороге дядя Исер угостил Вовку леденцом-подушечкой, потрепал его по голове и выпустил у самого шлагбаума: "Правильно - сядешь за руль, всегда сыт будешь, не пропадёшь".... а потом ещё долго смотрел вслед и задумчиво ковырял спичкой в зубах, ожидая проезда.
Все через неделю забыли об этом эпизоде, а полгода спустя и вовсе не знали - было ли такое. Все, но не Бес. В его голове что-то стронулось с места, проснулось, и каждый звук редко проезжавшего мотора волновал его, заставлял настораживаться и неодолимо притягивал. Ему хотелось бежать за этим звуком, верить ему и, внимательно выслушав, понять, о чём он ему говорит.
Он и сам не знал, отчего так, да и не задумывался.
"Кончу семь - в ремеслуху... надо узнать только - учат на шофёров в ремеслухах или нет... но дядя Исер уж точно знает... и он, как все маленькие, мечтал: "Вот уж я им тогда покажу - позавидуют... " Неважно, кому и что - всем..."
Роза возвращалась домой и начинала всегда с того же: что у Столовицких дети, как дети, что она выбивается из сил и готовит этому оболтусу обед, а ему лень заглянуть в кастрюлю "Митен коп ин дер эрд зол сте гейн! Их хоб алемен фарлорн а гликлехе цайт.... Ун их кен нит вейнен... их кен нит..." ( Чтоб ты ушел с головой в землю! Я всех потеряла счастливой порой... и я не могу плакать... я не могу)
Она садилась на засаленную табуретку, сутулилась, и тогда живот и груди покрывали её жирные колени, а над этим комом торчала лохматая голова с обломанным гребнем на затылке. Так она сидела некоторое время, потом спина начинала часто-часто трястись, и Вовка вжимался в продавленный диван...
Он смотрел на фотографию матери и думал, что у всех, где бывал, всегда на фотографии мать с отцом, а у них только она одна, и про отца лучше не спрашивать... может, его отца никто не знал и не видел... но мать то должна была ему хоть что-нибудь про него сказать... что он дурак что ли... не знает, что ли, как дети получаются... но думал он про это лениво и равнодушно, и только в такие роковые моменты по вечерам в будние дни. Все жили без отцов... ну, почти все... Бес перебирал в уме своих товарищей, и ему становилось не то чтобы легче, но спокойнее...
В это воскресное утро полуторка остановилась на поляне между сосен метрах в сорока от крыльца, напротив пустыря. Игра сразу прекратилась, и мальчишки обступили машину - новенькие борта, пахнущая свежей краской кабина, чёрные тоже блестящие и терпко воняющие диски колёс... но скаты были потрёпанные, и знатоки сразу сообразили, что машина то из капремонта, а так - военного года выпуска, но сделали её хорошо, и она ещё побегает.
Усатый парень, соскакивая с подножки, бросил на ходу - "Только ничего не крутить!"- и отправился к Витьке в соседскую хибару на второй этаж, а все сразу заполнили кузов и устроили "сражение за крепость". В кабинку залезть никто не решался.
Машина, даже настоящая, быстро надоедает, если - на ней не едешь, не отдираешь ничего с её поверхности и не залезаешь к ней в "пузо" с целью познания.
Постепенно все вернулись снова к игре на пустырь - не такое уж чудо была обыкновенная полуторка в их краях. Вовку тоже вернул в дом на обед голос матери. Он механически без всякого аппетита и удовольствия проносил ложку от тарелки в рот и обратно, нехотя жевал хлеб и исподлобья незаметно взглядывал на лицо матери. Но Роза, как всегда молчала и думала о своём.
После обеда Бес опять получил свободу и необъяснимо для себя сразу очутился возле машины. Он обошёл её нсколько раз, провёл на ходу пальцем по гладкой и не отвердевшей краске борта, стукнул носком ботинка в скат и остановился у подножки. До ручки дверцы он не доставал с земли. Несвойственно быстро оглянувшись, он вскочил на подножку и, чтобы не упасть, ухватился за блестящую гнутую ручку, та щёлкнула, легко подалась вниз, дверь резко открылась, и Бес чуть не слетел с подножки, сметаемый открывающейся дверью. Он испугался, но не падения, а того, что перед ним зияла пустая кабина. Инстинктивно Бес вцепился в огромную баранку второй рукой, и сам не понимая как, взлетел на сиденье. Он посидел некоторое время, соображая, что же произошло, поглядел вперёд сквозь ветровое стекло - ребята гоняли банку и ничего не заметили, петух Дьячковых стоял на обочине и высматривал добычу в канаве, Клава, сгибаясь на одну сторону и уперев локоть в бок, тащила огромное ведро на помойку... Бес пригнул голову, упёрся одной рукой в стойку, чтобы не упасть, а второй дотянулся до ручки и дёрнул её на себя. Его отбросило назад внутрь, но что-то рвануло за руку, и он услышал дикий оглушительный крик. Он даже не понял, что это его собственный голос...
Мгновенно машину окружила толпа мальчишек, дверцу распахнули и освободили защемлённый палец, кровь заливала стойку, сиденье, вытертые временем куртку и штаны из чёртовой кожи... Конечно, боль сразу опала, но Бес орал, как ненормальный, зелёная солпя сползла до губы, и между кроличьих зубов пузырилась слюна. Он уже заметил, с какой ловкостью и скоростью летит к машине мать, и все, необъяснимо почувствовав её приближение, успели расступиться. Она одним рывком выдернула сына из кабины, перехватила на лету за шиворот и не дала растянуться на земле, а дальше, развернувшись без остановки, поволокла его обратно к дому с такой скоростью, что Бес едва успевал перебирать ногами. Он по-прежнему ревел, но голос его теперь тонул в крике Розы:
--
Он пьёт чай и кричит машина! У меня есть бинт - я ему не дам! У меня есть ёд - я ему не дам! Он пьёт чай и кричит машина!
--
Нет! - безобразно голосил Бес! - И этот семейный хор так переполошил округу, что его еле отняли у вцепившейся в ворот мёртвой хваткой Розы и пытались их обоих утихомирить!
--
Швайг шен! Генуг! Генуг! Замолчи уже! Хватит!
--
Хоб рахмонес!
--
И ты замолчи, несчастный!
--
Перестань орать - ты же мущщина!
--
Нет! Он пьёт чай и кричит машина! Он пьёт чай и кричит машина! У меня есть бинт - я ему не дам! У меня есть ёд - я ему не дам! Он пьёт чай и кричит машина! - она с такой страстью и горечью произносила страшные слова, что нельзя было не поверить - не даст. Пусть хоть умрёт у неё на руках - не получит.
--
Вер нит мишуге! - успокоила её Клава - Ер хот нит геброхен а голденер фингер, дайн фардриссенер Ойстрах! Вер нит мишуге!( не сходи сума, он не сломал золотой пальчик твой Ойстрах) - Это так подействовало, что неожиданно наступила тишина. Бес тоже замолчал. Роза окинула всех взглядом и совершенно спокойно сказала.
--
А гроёйсер данк! Гейт авек... ( большое спасибо! Уходите))- и все ушли...
Тогда она села в свою любимую позу на свою любимую табуретку и закачалась на ней вперёд - назад. Она качалась и тихо бормотала, как её дед и прадед и их деды и прадеды, как качаются все они от горя и тоски, бормотала то единственное, что носила в себе, никогда не жалуясь и ни к кому не обращаясь.
Вос хоб их ин майн лебн, вос хоб их, вос хоб их?! ... а фардриссенер... эр хот нит фардриссенер, их хоб гемейнт... - она говорила это не для себя, не для сына, ни для кого... Что есть у меня в жизни, что у меня есть, что есть? Зассраный, он не засраный, я думала.... (Роза взгромоздилась на табуретку и стащила сверху с антресолей чемодан. Вовка молча следил за ней, поддерживая правой свою левую забинтованную руку. Она положила чемодан на кровать, откинула крышку и со дна из-под старых пахнуших нафталином вещей вытащила фотографию мужчины точно в такой же рамке, как её собственная над комодом. Потом она переставила табуретку, вбила гвоздь в стену и повесила портрет рядом, отодвинулась и поправила. После этого перенесла табурет снова, села напротив Вовки так, что он отшатнулся назад, и сказала, уставив глаза в глаза: "Это твой отец, Яков Бесовский. Он ни в чём не виноват... и пусть опять живёт с нами... он, как Исер ездил на машине... потом его начальника арестовали, и он хотел уйти... он думал, что лучше уйти... но не успел... - она зажмурила глаза и потрясла головой из стороны в сторону, словно хотела что-то сбросить, - а потом была война, и тебе три года... ты меня слышишь... и никогда больше не подходи к машине... ты слышишь... он был на машине, а они успели раньше... разве человек виноват, что ездит на машине?... это машина виновата...
И никогда больше не ходи к машине... у меня есть бинт - я тебе не дам! У меня есть ёд - я тебе не дам! Будь проклята эта машина..."
Она снова зажмурилась и снова потрясла головой, но видно ничего не помогало, и сегодняшний крик сына слился с тем последним криком, который слышала она от его отца, и с тем, как она потом кричала в подушку, чтобы не слышали соседи, кричала до тех пор пока не потеряла сознание и чуть не задохнулась, ткнувшись в мягкую пуховую безвоздушность...
Поэтому тогда она спрятала портрет, чтобы не слышать этого крика, и поэтому никогда ничего не говорила громко, чтобы не заглушить его. Она боялась его, и не могла без него, потому что это было так осязаемо, так воспроизводимо, и так страшно... и он догнал её... крик оттуда... через войну, эвакуацию, возвращение, вопросы хозяек и хозяюшек, пускающих на постой, через ежедневный грохот электрички и тишину страха возвращения по ночам, через боль от "не такого", но "его" сына, через всю свою непонятно кому и зачем нужную жизнь...
Она повернулась и вышла из комнаты.
Тогда Бес пересел на табуретку напротив портрета отца, устроил на коленях больную руку, чуть наклонился вперёд, чтобы получше рассмотреть его лицо, потом откинулся назад, и снова вперёд... и неожиданно для себя тоже закачался, как все сотни поколений его предков и совершенно бессмысленно начал повторять в той же тональности и с той же интонацией, неизвестно почему застрявший в его голове крик матери: " У меня есть бинт - я ему не дам! У меня есть ёд - я ему не дам! Он пьёт чай и кричит машина... он пьёт чай и кричит машина..." Тут его заело, как старую пластинку, и, словно засыпая, бессмысленно и обречённо он твердил, раскачиваясь мерно и монотонно, эти последние сами по себе ничего не значащие и навсегда оставшиеся в судьбе слова.
cуббота, 17 Апреля 1999 г. 28 сентября 2026 года (C)
Чтоб ты ушел с головой в землю! Я всех потеряла счастливой порой... и я не могу плакать... я не могу...
Ради бога!,
Не сходи с ума! Он не сломал свой золотой пальчик, твой засраный Ойстрах! Не сходи с ума!
Большое спасибо! Идите...
Что есть у меня в жизни, что у меня есть, что есть? Зассраный, он не засраный, я думала....