Аннотация: Коммуналка обсуждает сочинение, которое в школе написал сын Розы
Сочинение на тему
Сначала обсуждение шло за закрытыми дверями в тесной комнате, но после того, как Вовка заорал благим матом от полученной пощёчины и вылетел на улицу, спасаясь от Розы, а она следом за ним, обсуждение перекинулось в коридор и, по-том, конечно, в кухню.
--
Это всё ваше воспитание. Слишком много воли вы ему дали. - Уверенно говорила Гинда. - Ребёнок должен знать, что и как надо писать в сочинении. Он же уже не маленький... что можно дома, что в школе... А их всех улица учит. - Она до войны работала воспитателем в детском доме и поэтому наверняка говорила правильно. - А то если они будут излагать свои мысли, так это и в самом деле будет сочинение.
--
Что же мне таскать его у себя под юбкой? И для чего же им дают их писать? - Спросила Роза.
--
Чтобы учились... - предположила Блюма, - они же потом подбивают ошибки, как Милочка и Женя. Спросите у Ханы, как она с ними работает, вы же знаете, она сама с ними все предметы прошивает, так они пятёрки носят... - Блюма работала приёмщицей в ремонте обуви и пользовалась привычными словами.
--
И что хорошего? - Возразила Клава. Просто у неё есть время...
Кухня привыкла обсуждать всё. Что случаось и о чём писали в газетах, но что особенно важно - домашние дела, это всё же было ближе каждому и каждого одинаково волновало. Поэтому выходило так, что любому из них могли поставить оценку за сочинение на такую тему, и каждый невольно прикидывал про себя, а "на кого?" или ещё точнее - что должен был написать ребёнок, чтобы его похвалили и поставили хорошую оценку. Можно было выбрать какого-нибудь вождя или генерала, которые воевали и победили, - это уж было наверняка, или писателя, которого печатают в газете - значит, проверенный, или чей портрет висит в классе или библиотеке, или с каким ходят на демонстрацию... и если бы их учительница объяснила ребёнку, или подсказала прямо на уроке, про кого надо написать, разве бы ребёнок стал спорить? Так нет же, надо обязательно сделать так, чтобы мальчик попал впросак!..
--
Не надо выдумывать такие темы! Что это значит: "На кого бы ты хотел быть похожим!?" Это же форменное издевательство! - Озвучила общую мысль Фира. - Могли сразу сказать, на кого надо, и всё...
--
Что же мне делать? - Сокрушалась Роза. Я же не могу писать за него.
--
Эйх мир а понем! Вы и не напишете! Зей шен висен мер! ( тоже мне личность! Онм знают больше нас)
--
Эр форштейт алц! Унд дайн идиш ( он понимает всё и твой еврейский)...ха-ха-ха! - Рассмеялась Блюма.
--
Так послушай, что же он такое натворил, что пишут в дневнике и вызывают в школу, если двойку не поставили?
--
Их вейс? - Задумчиво сказала Роза, - Эфшер... (может) отец... - но она так и не закончила.
--
А найс ибер а кон! Леен нох а мол! ( снова здорово)- Сказала Гинда.
Роза зашла в комнату и появилась с помятой тетрадкой в руке. Она послюнила палец, сдвинула в гармошку угол страницы и сложила вдвое открытую тетрадь. Тут всего несколько строчек... она помолчала и, задыхаясь, стала читать.
"Когда я был маленьким, я хотел быть похожим на папу. А теперь уже на Кобзю и Гладиатора. Я хочу стать, как они. Они никогда не боятся, а только побеждают, как мы фашистов. А война кончилась. И я победю тоже..."
Кухня замолчала и задумалась надолго. Роза растеряно стояла, опустив руку с тетрадкой, уставившись на Блюмину кастрюлю, - она видела, как крышка потихоньку приплясывает, выпуская пар и сползающую на огонь пену, но не в силах была произнести ни слова.
--
Эз лойфт шен, Блюме! Ду зест нит? - Трагически вскрикнула Гинда, и все сразу очнулись...
--
Вер из дер менч? Вемен дермонт эр? ( кто этот человек, которого он упоминает)- Спросила Фира.
--
Их вейс? (я знаю?)
--
Кобзя - это, по-моему, такой поэт был украинский или белоруский, - предположила Клава.
--
Так что, он хочет на него быть похожим? Зачем ему это надо? - возмутилась Роза.
--
Какой поэт. Поэт. Что ему нужен этот поэт, он что любит стихи? Это, может, разведчик из книжки или...
--
Ба мир хот гевен а мол? - перебила Гинда и замолчала... а потом добавила: - Эр холемт местаме?! У меня был такой мальчик. Он всё выдумывал... все думали, что он врёт, а он выдумывал и жил там... где выдумал...
--
Потому что здесь невозможно, так он жил там. - Сказала Фира. - Мальчик же хочет жить...
--
Я ему никогда не рассказывала про отца... - сквозь душащие её слёзы выдавила Роза. - Как же он хочет быть на него похожим...
--
Что про отца рассказывать? Он же - отец, - возразила Блюма.
--
И чтобы он так же пропал? Фар вос? За что? - Она уже больше не могла говорить - внутри что-то клокотало и рвалось наружу, и её попытки сдержаться накопили такое дав-ление, что она не выдержала, хриплый вопль вырвался нево-льно, и она стала опадать и оседать, как проколотый мяч.
--
Он пишет, что думает... он же мальчик... - Говорили, перебивая друг друга, не слушая и не отвечая, а, просто выплёскивая всё, что накопилось... они может, даже завидовали ему... этому недотёпистому Бесу, как звали его во дворе, Вовке Бесинскому с неистребимой зелёной соплей в одной ноздре, которая медленно выползала на губу и так никогда и не падала... все жалели его и Розу, и, может, сами не сознавали того, что эта жалость к ней помогала им самим жить и выживать, потому что тогда они оказывались не самыми несчастными и униженными... но, может, это только казалось, или они невольно себя обманывали, чтобы не дойти до полного отчаяния в той нищете, непонимании и беззащитности перед кем бы то ни было... будь то вороватый сосед - антисемит или участковый в форме, который проходил регулярно по улице мимо их дома, всматриваясь в окружающее, и все они старались не попасть ему на глаза, и знали, что в душе каждого мелко дрожит неосознанный и необозначенный страх, как у животного перед грядущим и ещё не начавшимся землетрясением. А Вовка написал то, что думает. Притиснутый к дну существования дома, в школе, на улице, придавленный и презираемый, нашедший форму защиты в своём безмолвии и отсутствии внешних проявлений на обиды, внутри он развивался быстрее своих сверстников, вопреки понятиям матери, которая ничего не могла дать оживающей душе - слава богу, что хватало сил кормить и одевать. Он невольно всё время думал, думал и думал обо всём, что с ним происходило и даже не протестовал, а перестраивал по-своему. И тогда получалось, что у него есть отец, и они по воскресеньям ходят с ним на рынок покупать кроликов и в кино, а после работы вместе пилят дрова и чинят крыльцо, а летом купаются в речке и вместе плывут на тот берег... и отец покупает ему настоящие "гаги", на которых можно по замёрзшей речке скользить, как на картинке в той затрёпанной книжке, которая неизвестно, как называется, потому что у неё нет обложки... И получается так, что если у него есть отец с орденом на правой стороне гимнастёрки и тремя медалями на левой, то никакой Кобзя не смеет к нему, Вовке, подступиться и нечего его бояться и прятаться, когда он проходит мимо, потому что отец запросто может натянуть ему кепку на глаза и отвесить пендаля, как это каждый раз делает сам Кобзя. Конечно, он не станет выворачивать у него карманы - только Кобзя так делает со всеми... дурак, да кто же носит деньги в кармане штанов!.. И вообще, отец - это отец! Ему даже и не надо делать такой укол, как Гладиатору в кино, чтобы он набрался невиданной силы - зачем переворачивать автобусы и останавливать паровоз... с отцом же можно... фантазии его не хватало на то, что можно ещё сделать, если бы у него был отец...ну... ну... просто положить в сидор кусок хлеба, сала, настоящего, с коричневыми прожилками и розовым боком, и пойти далеко в лесничество за грибами, и сидеть рядом с полными корзинами, и есть этот хлеб с салом, и смотреть на облака...
И никто уже не слушал никого. Они вдруг поняли этого мальчишку и пошли вслед за ним, и сами грезили тут в засаленной кухне у своих шипящих примусов и коптящих керосинок о том счастливом, что могло бы быть, если бы их мужья не лежали в земле на чужбине или своих неведомых далёких краях, отнятые от них насильно, как было отнято всё остальное - вещи, деньги, мечты и годы. Они никогда не позволяли себе об этом думать конкретно - это был верный путь в петлю или на рельсы. Конкретно надо было думать о куске хлеба и молоке, о дровах и лекарстве для заболевшего - эти заботы спасали. Мысли вообще - это была дорога в никуда. Конечно, по ночам труднее справляться с собой, но... существуют ночные воздуш-ные тревоги, ночные дежурства, ночные смены... много жизнь придумала, для того, чтобы сберечь самую себя... а Вовка! Что она так убивается? - Эта мысль пришла сразу всем на ум, когда они увидели Розу, опустившую голову на колени и превратившуюся в не очень правильной формы шар на полу...
--
Гелфт мир бесер! - Скомандовала Гинда - А биселе вассер! - И все бросились поднимать Розу, переносить её в комнату, укладывать на кровать, предварительно отвернув пикейное покрывало, брызгать на неё водой... запахло нашатырём, валерьянкой... голоса слились в ровное жужжание, и в наступившей внезапно тишине, когда Роза открыла глаза, прошелестел её голос:
--
Вер ис дер кинд? Где, где он?
--
Что случилось? -Неожиданно оборвал мужской голос. Звучание его было так необычно, что все невольно обер - нулись. Но тут же началось подробное изложение на тему "Со-чинения на тему". Исеру протянули тетрадку и дали прочитать запись в дневнике, а потом стали комментировать и пересказывать, кто что сказал и кто что думает по этому поводу. Он внимательно слушал, поворачивая голову по направлению голоса и время от времени проводил ладонью по лицу, словно стирая прежнее и освобождая место для нового. Когда соображения стали повторяться, он приподнял руку, как на привычных картинках вождя, и все замолчали. Он тоже молча сидел, покачиваясь на скрипучем "венском" стуле, опустив глаза.
--
Я бы так не смогла! - Наконец, подвела итог Клава.
--
Гладиатор - это кино. - Сказал Исер. - И завтра я в вечернюю смену, так я сам пойду в школу... Да! -Твёрдо повторил он, перекрывая возражения, рвавшиеся уже наружу у соседок. - Сам. Я скажу, что ты заболела, а мальчик у нас под присмотром... это же наш мальчик. А идишер бохер... Роза, я же обещал ему... надо решать, Роза, чем пятый класс хуже седьмого... зачем ждать? Он же умный мальчик и так любит машины, и я обещал ему... а там не задают никаких сочинений на такие темы, там учат жить, дают форму и как заработать кусок хлеба, а чинить машину или ездить на ней - всегда кусок хлеба, ты же знаешь, Роза. Так пусть он уже дотерпит до нового года и начинает жить. Ты боишься электрички? Но она никогда ещё не заблудилась, она всегда ездиет по рельсам. Это машина ездиет налево, а электичка - всегда по рельсам. Чтоб я так жил - это правда. А в школу я пойду сам...
--
Исер, ду гейст эссен? - Прервал его голос Ханы. Она стояла в дверях и смотрела на всех, чуть приспустив веки, чтобы нельзя было заглянуть в её глаза. Конечно, это был выпад, но она знала, что её итак не любили за то, что у неё был муж. У неё у единственной был муж, и он зарабатывал им на жизнь, ей и двум детям, и она могла не работать, и по мнению всех соседок только думать о своих болячках. Будто у них было меньше болячек и цорес.
--
Иду. - Исер встал, подошёл к Розе, положил на её руку свою с вечно полусогнутыми пальцами от непрерывного ощущения в них баранки и тихо сказал. - Роза, вер нит мишуге!.. Мальчику нужен отец... это нельзя побороть... и за это не наказывают...